На изломе

II. В Моздоке

В районе Ставрополя по маршруту появилась редкая облачность. И чем ближе вертолеты подходили к горам, тем ниже и плотнее она становилась. Ведомый у Иванова – командир второго вертолета не имел большого опыта полетов в облаках. У Иванова за спиной остались Афганистан, Камчатка и Дальний Восток, поэтому он чувствовал себя уверенно. Но за своего ведомого поручиться не мог. И при уменьшении высоты нижнего края облаков пара вертолетов все ближе прижималась к земле. «Лишь бы Моздок не был закрыт», – с беспокойством думал Иванов. Заход на посадку «по схеме» на незнакомом аэродроме непрост и для опытного летчика, а ведомому – капитану Ильясу Мингазову – предстояло еще приобретать опыт полетов в сложных метеоусловиях и боевых действиях. Ильяс по национальности татарин, совсем недавно получил звание «капитана» и пока еще имел квалификацию «военный летчик второго класса» и небольшой налет часов в должности командира экипажа.

Известие о командировке в Чечню Ильяс воспринял спокойно. В его экипаже – бортовой техник Шура Касымов, тоже татарин, – боевой парень. «Надо же, – думал Иванов, – мусульманин летит на войну с мусульманами. Видимо, понятие «Родина» – это больше, чем вера или кровь, шире и сильнее, чем принадлежность к какой-то национальности. Значит, многовековая Россия, объединившая столько народов и наций, и впредь будет оставаться единым и сильным государством. А всякую пользующуюся временной слабостью вылезшую заразу необходимо беспощадно загонять обратно в норы, чтобы не дать ей расползтись по всему здоровому организму России!

В экипаж Иванова по боевому расчету борттехником назначили хохла по фамилии Мельничук. Маленький, толстый, хозяйственный и жадный, он любил сало и всегда хвалил Украину, откуда был родом. Над ним подшучивали: «Украинцы живут в Украине, а хохлы – где лучше. Значит, ты, Ваня, – хохол!». Он не обижался. Но имел одно очень нехорошее качество: трусость. Он как огня боялся парашютных прыжков; бывало, бросал своих товарищей в драке, «постукивал» начальству. Но его вылизанный вертолет всегда блестел чистотой, поэтому Иван был у командования на хорошем счету. Ударом грома стало для него сообщение о командировке в Чечню. Мельничук пытался «откосить», придумывая себе разные болезни, но не вышло.

До назначения в экипаж к Иванову он числился в другом звене. Когда Иванов услышал в приказе о назначении Мельничука на период командировки к нему, то с усмешкой подумал: «Ты у меня, Ванюша, жирок-то скинешь!». Хотя Иван по возрасту был на два года старше, Иванов не испытывал к новому борттехнику большого уважения. Почувствовав в Иванове начальника, Мельничук изо всех сил старался показать, что лучшего подчиненного тому не найти.

Чем ближе пара вертолетов подходила к конечному пункту маршрута, тем ниже облака прижимали ее к земле. На Моздок выскочили на высоте пятидесяти метров над рельефом местности. Иванов уже знал этот аэродром, поэтому на посадку пошли «с прямой».

За три месяца здесь ничего не изменилось, только земля поменяла цвет с серого на зеленый.

После посадки, представившись командованию вертолетной эскадрильи и сдав документы, вновь прибывшие направились на инструктаж к «особисту».

Разместили оба экипажа вместе с двумя другими, прилетевшими в качестве пассажиров с парой Иванова, в одной из школ Моздока, недалеко от вокзала. У детей начались летние каникулы.

Четыре экипажа Иванова разместили в бывшем классе истории на третьем этаже, вместо парт в котором стояло двенадцать железных кроватей, накрытых старыми солдатскими одеялами. Из-под этих одеял подушки и матрасы, набитые влажной соломой, источали запах сеновала и старого бабушкиного сундука. Постельное белье непонятного бледно-серого цвета имело такой заношенный вид, что штурман звена печально пошутил:

– На этой простыне до меня, наверное, уже трое умерли.

На что Иванов ответил:

– Парни, вот это и есть та самая романтика боевых будней! Но и это только начало. Никому не раскисать! Проверьте, нет ли вшей, если нет – располагайтесь как дома.

Иванов как командир понимал, что отдыхать по-человечески после полетов его экипажам тут не придется, что и подтвердилось в скором времени. Летчик – не пехотинец в окопе: кроме физической выносливости, голова и нервы – оружие летчика. А чтобы после полетов восстановить растраченную нервную энергию, необходим спокойный восьмичасовой сон. А о каком отдыхе могла идти речь, когда кто-то уходил на полеты, а кто-то возвращался, кто-то играл в карты, а кто-то хотел выпить и поговорить. Дисциплина в эскадрилье «хромала», если не сказать отсутствовала, как и во всей разваливающейся Российской Армии. Командование требовало от летчиков одного – летать. И они летали. Днем и ночью, в горах и на равнине, в любую погоду. На старых машинах. Даже не имея соответствующей подготовки и натренированности. Начав летать на задания, Иванов быстро втянулся в ритм боевой жизни и перестал замечать такие мелочи, как плохое питание и нестиранное белье.

Чаще всего звену Иванова приходилось летать челночными рейсами между Моздоком и Северным или Ханкалой: туда везли солдат, оружие, боеприпасы, медикаменты, продукты питания, а обратно «Груз 300» – раненые или «Груз 200» – убитые. Полет по времени, в среднем, двадцать пять минут туда, двадцать пять минут – обратно. Трудяги вертолеты «Ми-8» работали днем и ночью.

Кровь, измученные страданиями лица раненых, искореженные и искалеченные тела убитых – все это кажется страшным только в первые дни. Потом привыкаешь. Всю летную смену пилоты работали как будто в автоматическом режиме: ничему уже не удивлялись. Только в конце дня летчики чувствовали неимоверную усталость, не только физическую: кажется, что вот-вот нервы не выдержат, сорвутся от невозможного напряжения. И чтобы хоть как-то снять этот стресс, необходимо было выпить. Выпить так, чтобы забыться! А утром – снова в полет.

Повозили мертвых ребят недельку-другую, и уже в вертолете стоит тяжелый, ничем не выветриваемый трупный запах. А за бортом – температура тридцать-тридцать пять градусов. Никакие обработки вертолетов не спасали от этого жуткого запаха смерти. Трудно нормальному человеку выдержать такое!

Через пару недель парни из звена Иванова осунулись, улыбки стали редкими, шутки – злыми. В полет идут как на каторгу. И борттехник – старший лейтенант Мельничук – начал худеть. Иван, всегда аккуратный, мог забыть побриться.

Вечерами после полетов Иван стал сильно напиваться.