Страница 54 из 79
Господи, как же она устала! Макияж не скрывает тяжёлых глаз и бледности кожи. Краше в гроб кладут. Лена бы там и лежала. И Анна бы рядом. Если бы в день взрыва они не задержались обсудить парой фраз прослушанную оперу. Свёкру не простили освобождение крестьян. Зачем ему было это? Но, самое страшное, что следующей целью может быть её Миша и сама Анна. Лены в очереди на Престол, а, значит, и на плаху, нет.
Некоронованная Императрица Русская величественно садится в высокое кресло. За ней и остальные опускаются на свои места. Царственный кивок. Моцарт поднимает дирижёрскую палочку. Уверенное вступление. Аллегро четыре четверти. Фортепиано. Скрипки. Кларнеты. Анна погружается в концерт.
* * *
КОГДА-ТО. ГДЕ-ТО.
Как же всё тихо и спокойно… Боли почти нет, лишь напряжение — будто горло простудил.
Музыка. Фортепиано. Что‑то знакомое. Кажется, мама это часто играла на пианино. Моцарт… Не помню, какой концерт — они у него так похожи.
Хорошо. Холодно только — ногам, пальцам. Но справа теплее: наверно, там батарея. Силюсь повернуть голову — тщетно. Как будто штырь в меня вбили.
Боль течёт — от пальцев… В экспедиции с отцом я как‑то их чуть на ногах не отморозил. Он, как увидел, сунул мои стопы в холодную воду — тогда так же, как иголками, жгло. Выше… Выше…
Кто‑то гладит меня.
— Папа, папа… — слышу девичий голос.
Валентина? Я думал, она за инструментом — она же аккомпаниатор. Стоп! Голос детский. Кто же это? Другой дочери у меня нет… Там нет…
Пытаюсь открыть глаза. Веки слиплись, тяжёлые.
Снова музыка. Кларнеты… Кларнеты? А где фаготы? Моцарт любил фаготы.
— А‑а‑а! — выдыхаю я.
Дошло до меня: кларнеты! У Моцарта есть кларнеты — 22‑й фортепианный концерт! Любимый концерт и моей мамы, и моей жены Ирины.
Но он же ещё не написан? Когда? Где?
— Доктор, он дёрнулся! — слышу детский голос.
Это не Ирина. «Ма»? Нет, не мама. Маша! Дочка!
Чувствую какое‑то движение. Надо приказать, чтобы не мешали слушать музыку. Силюсь приказать, но будто штырь в глотке. Язык к щеке прижат.
— Э, э‑э…
* * *
САНКТ‑ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. ЧАСТНЫЕ АПАРТАМЕНТЫ ИХ ВЕЛИЧИСТВ. СЕМЕЙНЫЙ ЗАЛ. 7 декабря 1785 года.
Последняя нота отзвучала — завораживающе. Кисти тянутся к хлопку. Аплодисменты сейчас неуместны. Анна перекрестилась.
Поворот головы — взгляд на отрешённую Лену.
— Ты как?
Елена в ответ лишь прикрыла глаза, поборола в себе желание потереть их пальцами. Нельзя — на них все в зале смотрят. Она должна выглядеть в меру усталой. Но только в меру: она — жена Императора, Царица. Она не может себе позволить демонстрацию слабости.
Кивнула, светски, на публику улыбнулась и прошептала:
— Между нами говоря, я очень устала. Просто падаю. Засыпаю на ходу и в кресле. Я почти не сплю, между нами говоря. Но… Что я могу сделать? Меня подменяют, конечно. Ты приезжаешь, Миша… Маше моей огромное спасибо — не знаю, что я бы делала без неё…
Анна прикрыла губы веером и сказала:
— Между нами… Я боюсь. Правда. Не дай Бог. Я не хочу. Хотела… Не хочу. Это страшно — быть Императрицей. Поэтому я молюсь Богу о выздоровлении твоего мужа. Искренне молюсь. Мне на моего Мишу просто страшно смотреть: груз ответственности настолько велик, что иной раз мне кажется, что Миша может сломаться. Просто… Как дерево в бурю. Как твой Пётр это выдерживал?
Новая светская улыбка Лены — на публику.
— Не знаю. Он был Императором задолго до меня. Он и сейчас Император, но, сама понимаешь… Он сильный. Я — надеюсь. Верю.
Жена Государя‑Наследника кивнула:
— И я надеюсь и верю. Мише очень тяжело. Когда Пётр поправится, ему станет легче.
Женщины благосклонно слушали жизнеутверждающую композицию Моцарта, но мысли их были заняты другим. «Как дальше? Что дальше?»
Внезапно двери с грохотом распахнулись. Гвардейцы‑часовые отпрянули, а Маша закричала на весь зал:
— Мама! Папа открыл глаза!!!
* * *
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. БЛИЖНИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ КАБИНЕТ. 9 января
1786 года.
Месяц как я в себя пришел. Семьдесят дней со дня взрыва. Мне впервые за эти дни хорошо. В комнате тепло. За окном солнышко и синицы.
Парк за окном. Во внутренний двор. У пруда гуляют люди. Кто-то машет. Может и мне. Я не могу определиться. Вижу плохо. Пищевод от кормящей трубки отошел, а зрение так и не смогло восстановиться. Претензий у меня к врачам нет. Сам врач. Понимаю что прыгнули они выше головы. Надеюсь что не только потому что я Император. На постоянный уход, мази, гимнастику, кислородное дыхание сейчас немногие могут надеяться. Не в деньгах дело. И не в статусе. Такого лечения не могут позволить себе даже мои венценосные коллеги. Специалистов таких просто нигде больше нет. Мы особо не таимся. Приезжайте — учитесь. Но нет. Не торопятся признавать наши методы Европа. До сих пор кровопусканиями лечат. Из монархов наших врачей принимает только Лотф Али-шах. И то потому как сам у нас сызмальства учился. Надо спросить Михаила что там у Лотфа в Западной Персии. Надеюсь Каджар его за время моего отсутствия в сознании не дожал. Нам нужны те места. Торговля индийская. Да и хлеб.
— Отец, пап, ты меня слышишь? — видя мою задумчивость окликает меня Миша, — может в другой раз продолжим?
Да задумался. Выпал из реальности. На пару минут. Засмотрелся.
— Нет. Хочу знать дела, — отвечаю отрывисто, легкие не оправились ещё — долго в коме лежал.
— Я начал говорить о срыве наших с Францией переговоров, — повторяет Миша.
Вытягиваюсь в кресле. Удобное, практически массажное. Старший сын подогнал.
— Поверни меня к себе и повтори то, что сказал, — говорю отрывисто Михаилу.
Он по-прежнему Регент. Я пока мешок костей, слава Богу не сломанных, а Миша справляется. Потому дела под себя возвращать не стал. Да и как бы я их вернул в таком состоянии?
Миша встает от стола и, встав за спиной, поворачивает мою каталку. Продвигает её ближе к камину. Не разморило бы. Третьего дня я на там же месте быстро носом заклевал.
— Итак, пап, в пятнадцатого ноября Франция объявила нашей делегации перерыв в обсуждении нового торгового договора. Тогда же, в первых числах английский премьер Питт туда Уильяма Идена послал. Тот развил бурную деятельность, предлагая условия, схожие с нашими. Я до твоего выздоровления свои предложения изменять не стал.