Страница 8 из 9
Мы сидели втроём — я, мама, отец — и молчали. Не неловко, не тяжело. Просто молчали. Потому что слова были не нужны.
Они знали. Не детали — суть. Знали, что я разбита. Знали, что мне больно. Знали, что я приехала умирать — или возрождаться. Третьего не дано.
— Твоя комната готова, — сказала мама наконец. — Я перестелила бельё, проветрила. Всё как ты любишь.
Моя комната. Та самая, где я выросла. Где делала уроки, читала книжки под одеялом, мечтала о любви. Где в шестнадцать лет рыдала из-за первой несчастной влюблённости, а мама гладила меня по голове и говорила: «Это пройдёт, детка. Всё проходит».
Прошло. Я влюбилась снова. В Дмитрия. И думала — это навсегда.
Ничего не бывает навсегда.
* * *
Ночью я не спала.
Лежала в своей старой кровати — узкой, скрипучей, с продавленным матрасом — и смотрела в потолок. Тот же потолок, что и в детстве. Те же трещины, тот же узор. Только я — другая.
Телефон лежал на тумбочке. Я выключила его ещё в больнице — не хотела видеть сообщения, звонки, попытки оправдаться. Но сейчас, в темноте, в тишине — рука сама потянулась к нему.
Сто сорок семь пропущенных вызовов. Дмитрий.
Восемьдесят три сообщения. Дмитрий.
Двенадцать голосовых. Дмитрий.
Я открыла первое сообщение. Руки дрожали — мелко, противно.
«Варя, прости меня. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но пожалуйста, выслушай меня. Это была ошибка. Страшная, непростительная ошибка. Я люблю тебя. Только тебя. Всегда любил. Регина — это помутнение. Я сам не понимаю, как это произошло».
Помутнение. Четыре месяца помутнения. Как удобно.
Следующее:
«Я не ел, не спал. Сижу в пустой квартире и думаю о тебе. О нас. О ребёнке. Пожалуйста, дай мне шанс всё исправить. Я сделаю всё, что скажешь. Уволю Регину. Продам компанию. Уедем куда хочешь. Только вернись».
Уволит Регину. Как благородно. А ведь это он её нанял. Он её приблизил. Он её трахал на своём рабочем столе, пока я ставила свечки за мёртвых детей.
Ещё:
«Варя, я умираю без тебя. Буквально. Не могу дышать. Не могу думать ни о чём, кроме тебя. Ты — моя жизнь. Без тебя — ничего нет».
Меня затошнило. Не от токсикоза — от этих слов. Пустых, красивых, ничего не значащих.
Он умирает без меня? А я умирала с ним. Каждый раз, когда теряла ребёнка. Каждый раз, когда видела разочарование в его глазах. Каждый раз, когда слышала «пустоцвет» — пусть не вслух, но между строк.
Я читала сообщение за сообщением — и с каждым словом что-то умирало внутри меня. Остатки любви. Остатки веры. Остатки той Вари, которая верила в сказки.
Последнее сообщение было отправлено час назад:
«Я знаю, где ты. Приеду завтра. Нам нужно поговорить. Пожалуйста, не прогоняй меня. Я люблю тебя. И нашего ребёнка. Дай мне шанс стать отцом, которого он заслуживает».
Он приедет. Завтра. Сюда. В мой дом. В моё убежище.
Я выключила телефон и швырнула его в угол комнаты. Он ударился о стену и упал на пол — экраном вниз.
Пусть разобьётся. Пусть сдохнет. Как всё остальное.
* * *
Утро пахло блинами.
Мама пекла их на старой чугунной сковородке — тонкие, кружевные, с хрустящими краями. Отец сидел за столом, читал газету. Обычное утро. Обычная жизнь.
Я спустилась в кухню, села на своё место — то же, что и в детстве. Справа от окна, чтобы видеть сад.
— Выспалась? — спросила мама, ставя передо мной тарелку.
— Нет.
Она кивнула. Не стала спрашивать почему.
— Он приедет сегодня, — сказала я. — Дмитрий. Написал, что хочет поговорить.
Отец опустил газету. Посмотрел на меня — тем самым взглядом, от которого хочется спрятаться.
— И что ты решила?
Я молчала. Что я решила? Ничего. Я не знала, чего хочу. Не знала, что правильно. Не знала, смогу ли смотреть ему в глаза — или разрыдаюсь. Или ударю. Или всё сразу.
— Папа, — сказала я тихо. — Я не знаю, что делать.
Он встал, подошёл ко мне, положил руку на плечо.
— Послушай меня, дочка. Я не буду говорить тебе, что делать. Ты взрослая женщина. Но я скажу одно: что бы ты ни решила — мы с мамой рядом. Всегда.
Я подняла на него глаза. Он был такой большой, такой надёжный — мой папа. Человек, который никогда не предавал. Который любил маму сорок лет — одну, единственную, без измен и компромиссов.
— Как вы с мамой... — я запнулась. — Как вы смогли? Столько лет вместе. Без... без этого.
Отец усмехнулся. Не весело — горько.
— Думаешь, у нас не было трудностей? Были. Всякое было. Но мы выбирали друг друга. Каждый день. Каждый раз, когда хотелось сдаться — выбирали остаться.
— А если один перестаёт выбирать?
— Тогда это не любовь. Это привычка. Или страх. Или удобство. Любовь — это выбор. Ежедневный. Ежечасный. И если человек выбирает другую — значит, тебя он никогда не выбирал.
Меня пробрало до костей. Мурашки побежали по спине, по рукам, по затылку. Пересохло в горле, слова застряли комком.
Он никогда меня не выбирал.
Ни когда делал предложение — выбирал красивую девушку, которая хорошо смотрится рядом.
Ни когда вёл под венец — выбирал жену, которая будет рожать наследников.
Ни когда утешал после выкидышей — выбирал роль заботливого мужа, а не меня.
Он выбирал образ. Картинку. Мечту о семье, которую я должна была воплотить.
А когда не воплотила — нашёл другую.
* * *
Он приехал в полдень.
Чёрный «Мерседес» — тот самый — остановился у калитки. Я смотрела в окно, как он выходит из машины. Костюм, пальто, идеальная укладка. Букет белых роз — огромный, нелепый на фоне деревенского дома.
Отец вышел на крыльцо. Встал, скрестив руки на груди. Преграда. Стена. Защита.
— Андрей Сергеевич, — Дмитрий остановился у калитки. — Мне нужно поговорить с Варей.
— Моя дочь не хочет тебя видеть.
— Я понимаю. Но пожалуйста... Пять минут. Больше не прошу.
Я стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Смотрела на него — на мужа, которого любила семь лет. На отца моего ребёнка. На человека, который сломал мне жизнь.
Он был красив. Даже сейчас — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами — он был чертовски красив. Тот самый принц из сказки. Только сказка оказалась с другим концом.
— Варя! — он увидел меня в окне. — Варя, пожалуйста! Выйди!
Я отступила от окна. Сердце колотилось — бешено, больно. Руки тряслись. Колени подкашивались.
Мама появилась рядом. Взяла меня за локоть — крепко, надёжно.
— Не ходи, — сказала она. — Не надо.
— Мам... Я должна.
— Почему?