Страница 2 из 9
— За детей.
— Твоих детей?
— Моих. Которых нет.
Он помолчал. Потом положил руку мне на плечо.
— Господь принял их души. Они — ангелы теперь.
Я посмотрела на него. Хотела сказать: «Мне не нужны ангелы. Мне нужны дети. Живые, тёплые, кричащие по ночам. Я хочу менять подгузники, а не ставить свечки. Хочу колыбельные петь, а не молитвы читать».
Но промолчала. Кивнула. Ушла.
Потому что никто не понимает. Никто.
И вот — четвёртая беременность. Восемь недель. Сердцебиение есть.
Я стояла в ванной нашего пентхауса, смотрела на тест — и думала: это конец или начало?
За окном — Москва-река, закат, красивая картинка для инстаграма. Я ненавидела этот вид. Ненавидела этот пентхаус — огромный, роскошный, мёртвый. Триста двадцать квадратных метров пустоты. Дизайнерская мебель, на которой никто не сидит. Детская, которую мы заперли и не открываем.
Золотая клетка. Я сама её спроектировала — когда верила, что здесь будет счастье. Что эти стены услышат детский смех, что по этим полам будут бегать маленькие ножки.
Не услышали. Не бегали.
Только тишина. И мои шаги — из спальни на кухню, с кухни в гостиную. Круг за кругом, день за днём.
Дмитрий приходил поздно — или не приходил совсем. «Работа, — говорил он. — Проект горит». Я верила. Хотела верить. Потому что альтернатива была невыносима.
Мы не разговаривали. Не прикасались друг к другу — с того дня, как потеряли Ванечку. Восемь месяцев — ни одного поцелуя, ни одного объятия. Он спал на краю кровати, отвернувшись к стене. Я — на своём краю, глядя в потолок.
Два чужих человека в одном дорогом гробу.
Но сегодня — я решила. Хватит молчать. Хватит бояться. У меня внутри бьётся сердце — сто сорок ударов в минуту. Мой ребёнок. Мой четвёртый шанс.
Я скажу Дмитрию. Сегодня. Сейчас.
Идея пришла внезапно: поехать к нему в офис. Сделать сюрприз. Как раньше, в первые годы брака — когда я привозила ему обеды, когда мы целовались в его кабинете, когда смеялись над чем-то глупым.
Когда были живыми.
Я собиралась долго. Выбрала платье — то самое, в котором мы познакомились. Светло-голубое, струящееся. Он говорил, что в нём я похожа на ангела.
Ангела. Как мои дети — по версии священника.
Положила в сумку конверт: тест и снимок УЗИ. Маленькая точка на экране — мой ребёнок. Моя надежда.
Вызвала такси. Ехала через весь город, смотрела в окно и думала: а что, если всё получится? Что, если этот ребёнок — выживет? Что, если через семь месяцев я буду держать на руках живое, тёплое, кричащее существо — своё, родное?
Мурашки бежали по позвоночнику — не от холода, от предвкушения. Впервые за два года я чувствовала что-то, похожее на счастье. Или на его тень.
Москва-Сити сверкала в вечерних огнях. Башня «Северная» — его башня, его империя — вонзалась в небо как фаллический символ власти. Он построил её с нуля, назвал своим именем. Гордился больше, чем чем-либо в жизни.
Больше, чем мной.
Я поднялась на сорок седьмой этаж. Коридоры пустые — поздний вечер, все разошлись. Охранник внизу узнал меня, пропустил без вопросов. «Жена босса» — это пропуск куда угодно.
Шла по коридору, и каблуки стучали по мрамору — цок-цок-цок. Сердце билось в такт, рука сжимала конверт.
Сейчас. Сейчас я скажу ему. Сейчас всё изменится.
Дверь его кабинета была приоткрыта. Свет приглушён — он любил полумрак, говорил, что так лучше думается. Я улыбнулась, толкнула дверь...
И мир рухнул.
Они были на его столе. На том самом столе, за которым он подписывал наш брачный контракт. За которым мы пили шампанское в ночь после свадьбы.
Регина.
Её чёрные волосы разметались по бумагам. Юбка задрана до пояса. Ноги обвивают его бёдра. Он — между её ног, спиной ко мне. Двигается. Стонет.
Звуки. Влажные, мерзкие, животные звуки.
Я стояла в дверях и смотрела. Не могла пошевелиться. Не могла дышать. Воздух превратился в стекло — я пыталась вдохнуть, и осколки резали лёгкие изнутри.
Это сон. Это не может быть правдой. Сейчас я проснусь.
Конверт выпал из моих рук. Глухой звук — он ударился об пол, и тест вылетел, белая полоска на сером мраморе.
Они обернулись.
Лицо Дмитрия — я запомню его навсегда. Ужас, стыд, отвращение к себе. Он открыл рот — и не смог ничего сказать.
А Регина — улыбалась. Довольная, сытая улыбка кошки, поймавшей мышь. Она смотрела прямо на меня и улыбалась.
— Варя... — голос Дмитрия. Хриплый, чужой. — Стой… Я всё объясню… Всё не так, как ты думаешь!
Не так, как я думаю?
Я думаю, что мой муж трахает другую женщину на своём рабочем столе. Что он внутри неё — прямо сейчас. Что она стонала его имя, пока я ехала через весь город с тестом на беременность в сумке.
Что ещё я должна думать?
— Варя, подожди...
Он потянулся ко мне — застёгивая штаны, путаясь в ремне. Жалкий. Мерзкий. Чужой.
Я развернулась и побежала.
Коридор. Лифт. Кнопка — «вниз». Двери закрываются. Его лицо в щели — он бежит, кричит моё имя.
Поздно.
Сорок семь этажей вниз. Я стояла в лифте, смотрела на своё отражение в зеркальной стене — и не узнавала. Бледное лицо, пустые глаза. Мёртвая женщина в голубом платье.
Надежда — самый жестокий палач.
Парковка. Моя машина. Руки трясутся — ключ не попадает в замок. Раз, два, три попытки. Наконец — открыла, села, завела.
Выехала на дорогу.
Москва мелькала за окном — огни, люди, жизнь. А я ехала сквозь это — как призрак, как тень. Не видя ничего. Только его лицо. Её улыбку. Его руки — на её теле.
Четыре месяца, — думала я. — Роман длится четыре месяца. Пока я лежала дома, оплакивала мёртвых детей, надеялась на чудо — он был с ней. Входил в неё. Целовал её. Шептал ей то, что раньше шептал мне.
Слёзы текли по щекам — я не вытирала. Зачем? Кто увидит?
Светофор. Красный. Я остановилась, вцепилась в руль.
И тогда почувствовала.
Боль. Внизу живота. Резкая, как удар ножом.
Я опустила глаза.
Между ног — красное. Много красного. На светлой ткани платья — кровь.
Нет. Нет-нет-нет. Только не снова. Пожалуйста.
Я прижала руку к животу.
— Держись, малыш. Пожалуйста, держись. Мама здесь. Мама рядом. Только — держись...
Светофор мигнул зелёным. Я нажала на газ.
Боль усилилась — волнами, спазмами. Кровь текла — я чувствовала, как намокает сиденье.
Только не снова. Я не выдержу снова. Пожалуйста.