Страница 17 из 30
Значит, внутри меня действительно могло быть что-то, способное двигать предметы. Только сейчас этой силы не хватило даже на то, чтобы протащить маленький флакон через стол.
А ведь еще несколько дней назад я думала о балах, о море, о мужчине, которого я смогу полюбить. О том, что мечтаю научиться танцевать, как Глория Вандер.
Когда-то в том мире я мечтала танцевать. Я чувствовала, что это мое призвание. И упрашивала родителей отдать меня на танцы. Но на танцы меня нужно было возить. А это время. Поэтому после трех недель занятий мать забрала мои документы. У родителей не было времени. Студия находилась далеко от дома, а одну меня не отпускали.
Я выучилась на технолога. И даже нашла работу. В тот день, когда я попала в этот мир, я как раз шла записываться в танцевальную студию для взрослых. Я смутно помню, что было. Словно кто-то стер память о моей смерти там, чтобы я могла очнуться здесь.
И тогда я увидела Глорию Вандер… Аристократка, которая пленяет своим танцем. Она танцевала, а вокруг нее струилась магия. Это было так прекрасно, что ее просили станцевать на бис. Она была звездой, которая завораживала своим танцем.
Теперь я не думала о Глории, о танцах, о любви, о счастье. Я думала только о том, сколько часов осталось до обезболивающего.
Слезы стекали к вискам и впитывались в волосы, делая их жесткими и липкими. Я позволила себе плакать. Мама все равно не видела. Мелли не слышала. А больше в этом доме никого не интересовало, плачу я или нет.
Утром горничная все-таки вернулась. Умыла меня, поменяла белье, попыталась распутать волосы, но не успела. Мама отправила ее договариваться с угольщиком. Потом — к аптекарю. Не за моими лекарствами. За успокоительными каплями для себя. После — снова в булочную, потому что вчерашний пирог оказался недостаточно свежим.
День тянулся медленно, мучительно. Солнце перемещалось по стене, и я следила за ним, как за единственным живым существом в комнате. Я не ела завтрак. Почти не притронулась к обеду. Сделала два маленьких глотка воды, чтобы Мелли не смотрела на меня так испуганно.
К вечеру дверь открылась. Я приготовилась увидеть растрепанную горничную.
Но вошла мама.
На ней было домашнее платье глубокого сливового цвета. Волосы уложены, на щеках легкий румянец. Она выглядела отдохнувшей, ухоженной и почти счастливой. Этот контраст с моей грязной, пахнущей потом и болезнью комнатой был почти физически оскорбителен.
В руках она держала письмо.
Плотный кремовый конверт. Дорогая, тяжелая бумага. Темный сургуч с оттиснутой печатью.
Кровь прилила к лицу, в висках застучало. Я приподняла голову, опираясь на локти.
Может быть, это ответ магистра Вейрена? Мелли ведь искала его адрес. А вдруг сестра вернула деньги, и мама успела написать ему? Или кто-то из лекарей галереи сообщил о моем состоянии, и он согласился помочь в долг? Возможно, письмо пришло из дворцового лечебного корпуса. Возможно, король все-таки вспомнил о девушке, подвигом которой успел публично восхититься.
А может быть… Я посмотрела на маму. Может быть, я ошиблась в ней. Может быть, все это время она не сидела сложа руки. Искала лекаря. Писала. Договаривалась. Просто ничего мне не говорила, чтобы не давать напрасной надежды.
От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось. Мне так хотелось ошибиться. Хотелось, чтобы сейчас мама села рядом, взяла меня за руку и сказала, что помощь уже едет.
Я смотрела на письмо и боялась дышать.
— Я несу тебе радостную новость, — произнесла мама.
Мама пододвинула кресло к кровати, устроилась поудобнее, поправив складки на юбке, и медленно поддела ногтем сургуч. Конверт раскрылся с тихим, сухим звуком.
Она вынула сложенный лист. Пробежала глазами первые строки
Глава 30
— Послушай только, как Эвелин начинает, — произнесла мама, разглаживая плотный кремовый лист на коленях. — «Дорогая мамочка…»
Она остановилась. Улыбнулась и повторила медленнее, словно пробовала каждое слово на вкус, наслаждаясь его сладостью:
— Дорогая мамочка.
Надежда не просто разбилась. Она истаяла, как тонкий лед на весенней луже, не оставив после себя даже сырости.
Письмо было не от лекаря. Не из дворцового лечебного корпуса. Не от магистра Вейрена.
Эвелин. Конечно же, Эвелин.
Я тяжело откинула голову на подушку, от которой пахло пылью и кислым потом. Боль, на несколько мгновений отступившая перед призраком спасения, вернулась. Она впилась в позвоночник тупым, ржавым гвоздем, напоминая, что каменная арка никуда не делась. Она просто стала невидимой.
— Не надо, — прошептала я, скривившись. Вот что-то, а про сестру я сейчас слышать не хочу! Ничего!
Мама подняла взгляд, и в её глазах мелькнуло искреннее недоумение. Как можно отказаться от такого сокровища?
— Что? — удивленно спросила она. — Я пришла поделиться радостью! В нашей семье радость!
— Я не хочу слушать, — прошипела я, чувствуя, как в груди что-то дрожит от ярости.
Она нахмурилась, поправляя кружева на манжете.
— Ты ещё ничего не слышала, — строгим и немного мечтательным тоном произнесла мама.
— Я знаю достаточно, — прошептала я, кусая губы.
— Ничего ты не знаешь. Эвелин пишет, что у них наконец всё наладилось! — голос мамы дрогнул от счастья, а она улыбнулась.
— Мама, пожалуйста, — сквозь зубы произнесла я, чувствуя, что если сейчас расплачусь.
— Послушай. Тебе будет полезно узнать, что хотя бы у одного человека в нашей семье случилось нечто хорошее! Ты должна порадоваться за сестру! — расцвела мама, поглаживая пальцами конверт.
Она снова развернула лист, и шуршание бумаги показалось мне громче, чем стук колес на мостовой.
— «Дорогая мамочка! Не знаю, как выразить словами всю благодарность, которая переполняет моё сердце…», — с выражением прочитала мама.
Она на секунду замолчала и прижала письмо к груди, закрыв глаза. На ее лице появилась выстраданная улыбка.
— Ты слышала? Переполняет её сердце, — повторила мама так ласково, словно эти слова доставляли ей истинное удовольствие.
Я отвернулась к стене, глядя на отклеившийся угол обоев.
— Не читай, — проскрипела я.
— Почему? — снова в ее голосе послышалось удивление.
— Потому что я не хочу! — наконец-то повысила голос я. — Я не хочу это слышать!
— Но это прекрасное письмо! — в ответ повысила голос мама, а ее губы задрожали.
— Для тебя оно прекрасное! — бросила я, чувствуя, как каждое слово разъедает мне душу.