Развод. Она родила ему сына [первая часть

Глава 19

Тем же вечером мать позвонила снова.

— Ты где? — спросила без приветствия.

— Дома.

— У него?

— Пока да.

— Приезжай ко мне.

Я устало закрыла глаза.

— Мам, не начинай.

— Лада, это не просьба на чай. Это вопрос безопасности.

— Я не могу выдернуть девочек среди недели и делать вид, что мы просто в гости.

— Тогда приезжай сама хотя бы на ночь.

— И оставить их здесь? Ты сама слышишь?

На том конце повисло раздраженное молчание. Я знала это молчание с детства. В нем всегда жила одна и та же мысль: почему ты выбираешь сложное, когда можно выбрать разумное?

Потому что разумное в моей жизни уже давно научилось маскироваться под клетку, мама.

Но вслух я сказала другое:

— Я поговорю с Ильей завтра насчет камер и маршрутов. И заберу кое-что из квартиры. Пока этого достаточно.

— Недостаточно, — сухо сказала она. — Ты недооцениваешь его.

— Нет. Я просто не могу рухнуть в панику.

— Между паникой и бездействием есть середина.

Я села на край кровати в гостевой комнате. Да, я по-прежнему спала не в спальне. Ренат с того первого разговора туда тоже почти не заходил при мне. Мы существовали в одном доме, как два враждебных государства под общей крышей.

— Я встретилась с Соней, — сказала я вдруг.

Мама замолчала.

— И?

— Она не подписала бумаги, которые он ей прислал.

— Умная девочка. Или уже напуганная.

— И то и другое.

— Ты собираешься ей помогать?

Вопрос звучал без осуждения. Просто как факт, который нужно оценить.

Я потерла лоб.

— Не знаю. Я пока даже себе не всегда помогаю.

— Лада.

— Что?

— Помни, кто она.

— Я помню.

Но это было уже не так просто. В этом и была проблема.

После разговора с матерью я спустилась вниз за водой и почти столкнулась с Ренатом в холле.

Он только что вошел. Темное пальто, запах улицы, телефон в руке. Усталый, собранный, как всегда в конце долгого дня. Красивый так, что меня до сих пор иногда накрывало злой, болезненной памятью о том, как легко мне когда-то было любить этого мужчину.

Он остановился, увидев меня на лестнице.

— Где была?

Вот так.

Без «привет».

Без «как дети».

Сразу — контроль.

— Не твое дело.

Его взгляд стал тяжелее.

— Пока ты живешь в моем доме, это мое дело.

— Значит, надо поскорее прекратить жить в твоем доме.

Я ожидала вспышки. Но Ренат только медленно снял перчатки и положил их на консоль.

— Ты встречалась с ней, — сказал он.

Не спросил.

Утвердил.

Меня обдало холодом.

— Значит, следишь?

— Значит, знаю.

— Какая разница, как это называется.

Он поднял на меня глаза.

— Зачем ты к ней ездила?

— Это уже не твоя зона контроля.

— Не надо повторять чужие формулировки.

Я замерла на ступеньке.

— Чьи?

— Тех, кто сейчас, видимо, считает, что может давать тебе советы.

Илья. Конечно. Ренат уже знал или хотя бы догадывался, что я обращалась вовне. Его мир не оставлял пустых мест.

— Если ты про людей, которые хотя бы не считают меня мебелью, то да, — сказала я.

Он подошел ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы я снова почувствовала ту разницу в росте и массе, которая раньше казалась надежной, а теперь давила.

— Не играй со мной в эту игру, Лада.

— Какую? В собственную жизнь?

— В самостоятельность, подкрепленную чужими спинами.

Я даже задохнулась от ярости.

— Чужими спинами? Серьезно? После того как ты прислал ко мне быков в подъезд?

Он не моргнул. Лишь чуть сузил глаза.

— Я никого к тебе не посылал.

Ложь была такой чистой, что на секунду можно было бы усомниться в собственной памяти. Если бы меня не до сих пор не било током от той фразы про Медведя.

— Конечно, — сказала я тихо. — А они просто сами пришли пофилософствовать о лесной иерархии.

— Если кто-то решил тебя припугнуть от моего имени, это не значит, что я имею к этому отношение.

Я смотрела на него и понимала, почему с такими мужчинами так легко сходят с ума их женщины. Не потому, что они кричат. А потому, что говорят ложь тоном факта. Так уверенно, так чисто, что тебе приходится держаться за собственную внутреннюю опору обеими руками, чтобы не начать сомневаться в себе.

— Тогда почему ты не спросил, жива ли я после этого? — бросила я.

Пауза.

Крошечная. Но я поймала ее.

— Потому что ты стоишь передо мной, — ответил он.

— Вот именно.

Он молчал.

Я спустилась на две ступени ниже, почти вровень. Мне хотелось видеть его лицо без запрокинутой головы.

— Ты думаешь, я не понимаю, что это ты? — спросила я. — Думаешь, можно давить через людей, через деньги, через пространство, через детей, а потом делать вид, что ты ни при чем?

— Я думаю, — сказал Ренат очень тихо, — что ты перестаешь различать, где эмоции, а где реальность.

— А я думаю, что ты просто слишком давно привык, что никто не смеет назвать твою грязь грязью.

На секунду в его взгляде мелькнуло настоящее раздражение.

— Осторожнее, Лада.

— Это мне уже сказали. Очень доходчиво.

Он опустил взгляд на мои руки, будто проверяя, дрожу ли я. Я ненавидела его за эту внимательность. За то, что он всю жизнь так хорошо считывал мои состояния. За то, что использовал это всегда — иногда для нежности, теперь для оценки.

— Ты боишься, — сказал он вдруг.

Я вскинула подбородок.

— Не твоего мнения.

— Меня.

Ложь была бы проще. Но в этот раз я не стала лгать.

— Да, — сказала я. — Начинаю.

Он очень медленно выдохнул.

И на секунду мне показалось, что в его лице мелькнуло нечто человеческое. Боль? Усталость? Досада? Но тут же исчезло, уступив место привычной жесткости.

— Зря, — произнес он.

— Мне тоже так раньше казалось.

Я развернулась и пошла наверх, чувствуя спиной его взгляд.

Только в комнате, закрыв дверь, поняла, что у меня дрожат колени.

Но хуже всего было не это.

Хуже всего было то, что, несмотря на страх, я почти физически чувствовала: в нем растет ответная злость. Не на измену, не на разоблачение, а на то, что я перестаю играть свою прежнюю роль.