Страница 37 из 43
Глава 18
Через два дня я снова увидела Соню.
Не потому, что хотела. Потому, что она сама попросила о встрече — не в клинике, не дома у меня, не в том стерильном аквариуме, куда ее поселил Ренат, а в маленькой кофейне на набережной, куда обычно приходят мамы с колясками, фрилансеры с ноутбуками и женщины, которым нужно поговорить так, чтобы рядом были люди, но никто не слушал.
Я согласилась не сразу.
Пятнадцать минут смотрела на сообщение. Потом еще десять — на фотографию девочек на заставке телефона. Потом написала короткое:
Полчаса. Не больше.
Когда я вошла, Соня уже была там.
Она сидела в дальнем углу у окна, в светлом пальто, без макияжа, с туго собранными волосами и лицом, на котором материнская бессонница отпечаталась так быстро и жестко, как умеет отпечатываться только у очень молодых женщин. Рядом стояла коляска. Белая, дорогая, идеально новая. Конечно.
Она подняла на меня глаза, и на секунду я увидела то же, что чувствовала сама: неловкость настолько сильную, что ее почти можно потрогать. Мы не были ни подругами, ни союзницами, ни даже просто людьми, оказавшимися в похожей беде. Между нами стоял мужчина. Его тело. Его ложь. Его сын. Его выбор. И все же обе мы уже понимали: по отдельности он разберет нас гораздо легче.
— Спасибо, что пришли, — сказала Соня.
— Не благодари заранее.
Я села напротив. Официантка тут же возникла рядом, но я только попросила черный кофе. Горький. Без сахара.
Соня нервно поправила край пледа в коляске, будто проверяя, на месте ли ребенок. Мальчик спал. Его лицо я старалась не разглядывать. Это требовало усилия.
— Что случилось? — спросила я сразу.
Она подняла взгляд.
— Он прислал ко мне человека с бумагами. На согласия, сопровождение, доверенности.
Я кивнула.
— Ты подписала?
— Нет.
Впервые за встречу я испытала к ней что-то, похожее не на раздражение, а на уважение.
— Хорошо.
Соня выдохнула, как будто этого одного слова и ждала.
— Я сначала подумала, что, может, это правда нормально. Ну, помощь. Чтобы мне легче. Но... — Она сглотнула. — Он разговаривает так, будто все уже решено. Где я живу. Кто к ребенку подходит. Кто возит. Кто оформляет. Что с фамилией. Когда крестины. Будто я не нужна, кроме как на первых порах.
Я молчала.
Не потому, что не знала, что ответить.
Потому, что слишком хорошо узнавала почерк.
— Я думала, он просто сильный, — сказала она почти шепотом. — А сейчас мне кажется, он всех вокруг рассматривает как детали.
— Так и есть.
Соня посмотрела на меня с такой смесью страха и упрямства, что на секунду я увидела не любовницу, а девчонку, которая слишком поздно поняла, что зашла к хищнику в логово, приняв его силу за защиту.
— Вы давно это знали? — спросила она.
Я усмехнулась без веселья.
— Нет. Я долго считала это мужской надежностью.
Она опустила глаза.
— Я, наверное, ненавижу себя больше, чем вы меня.
— Не льсти себе. Я вполне способна ненавидеть тебя самостоятельно.
Соня вздрогнула, но кивнула.
— Заслуженно.
— Нет. Не так просто.
Я и сама удивилась своим словам.
Потому что это было правдой. Все было уже не так просто. Если бы Соня оказалась холодной охотницей за чужими деньгами, мне было бы легче. Но передо мной сидела женщина, которую использовали не так, как меня, но по той же логике: в ней тоже видели не личность, а удобную роль.
Любовница для сына.
Я — жена для фасада и дочерей.
Каждая на своем месте.
Пока молчит.
— Он говорил, что любит тебя? — спросила я вдруг.
Соня дернулась.
— Иногда.
— Иногда — это да или нет?
Она сжала пальцы.
— Да.
— А ты верила.
— Да.
— Почему?
Вопрос вырвался жестче, чем я хотела. Но он был честным.
Соня подняла на меня измученные глаза.
— Потому что рядом с ним очень легко поверить в то, что он делает для тебя исключение.
Меня будто кольнуло током.
Господи.
Вот оно.
Не потому ли я тоже так долго не видела? Потому что рядом с Ренатом каждая его мягкость, каждая щедрость, каждый теплый взгляд казались не просто любовью, а знаком избранности. Как будто тебя впустили в закрытый круг его настоящего, а значит — ты особенная. В отличие от остальных.
И если обе мы так думали, разница между женой и любовницей становилась не нравственной. Только статусной.
Мне резко стало душно.
Официантка принесла кофе. Я взяла чашку, лишь бы чем-то занять руки.
Соня смотрела на плед в коляске.
— Он хочет забрать у меня сына? — спросила она снова.
— Не сейчас. Сейчас — взять под контроль.
— А потом?
Я молчала дольше, чем следовало.
— Если ты будешь слабой — да, — сказала я наконец.
Она побледнела.
— Я не слабая.
— Хорошо. Тогда начинай это доказывать не словами.
Соня стиснула губы.
— Что мне делать?
Этот вопрос мне уже задавали слишком часто. И каждый раз я чувствовала почти злость. На нее. На себя. На ситуацию. Потому что я сама еще не знала, что делать со своей жизнью, а от меня уже ждали стратегии.
— Найди юриста, — сказала я. — Не через него. Не через его людей. Отдельного. И ничего не подписывай без проверки.
— А если он начнет давить?
Я подняла глаза.
— Начнет.
Соня побелела окончательно.
— Вы говорите так спокойно...
— Я не спокойно. Я просто уже устала удивляться.
В коляске завозился мальчик. Соня тут же склонилась, поправила плед, коснулась пальцем маленькой ладони. Движение было таким быстрым и нежным, что у меня внутри снова болезненно качнулось то самое уродливое чувство.
Я видела, как она любит его.
И от этого было еще тяжелее.
— Вы правда хотите развода? — спросила она, не поднимая головы.
Я чуть не рассмеялась.
— После всего? Какой еще вариант ты видишь?
— Он говорил, что не отпустит вас.
— Вот именно. “Не отпустит”. Будто я вещь.
Соня медленно выпрямилась.
— Он и со мной так говорит.
Мы посмотрели друг на друга.
И это был первый момент, когда между нами возникло не примирение — нет, до него было как до другой страны, — а узнавание. Темное, болезненное, женское. Как будто мы наконец увидели не только соперницу в другой, но и одинаковый след его руки на обеих судьбах.