Страница 20 из 43
Глава 9
Когда вечером он вошел в кабинет, я уже ждала его там.
Не на кухне. Не в спальне. Не в гостиной среди наших фотографий и детских альбомов. Именно в кабинете — на его территории, среди темного дерева, кожаных кресел, закрытых шкафов, сигарного запаха, который въелся в стены, даже несмотря на то что дома он почти не курил. Здесь все говорило о нем. О его деньгах. О его силе. О его праве распоряжаться.
Я выбрала это место намеренно.
Пусть знает: я пришла не просить.
На столе передо мной лежала копия документов. Не потому, что я собиралась размахивать ими у него перед носом. Просто мне было важно чувствовать под пальцами бумагу. Что-то твердое. Зафиксированное. Неотменяемое по щелчку его голоса.
Ренат остановился в дверях и несколько секунд смотрел на меня молча.
Потом закрыл дверь.
— Красиво, — сказал он.
— Что именно?
— Демарш.
Я склонила голову набок.
— Тебе уже доложили?
— Ты правда думала, что сможешь подать на развод так, чтобы я узнал последним?
Конечно, нет. Но услышать это вслух было полезно. В его мире информация двигалась быстрее, чем официальные бумаги.
Он снял пиджак, бросил его на кресло и подошел к бару. Налил себе виски. Не предложив мне. Раньше я могла бы счесть это забвением этикета или раздражением. Теперь видела в этом другое: он разговаривал со мной не как с равной стороной переговоров, а как с источником проблемы.
— Ты хочешь скандала? — спросил он, не оборачиваясь.
— Я хочу развода.
— Это и есть скандал.
— Для тебя, может быть. Для меня — санитарная мера.
Он медленно повернулся.
Иногда мне казалось, что Ренат становится красивее именно тогда, когда сердится. Не мягче, не теплее — наоборот. Как хищник, чья природа наконец перестает прятаться. В молодости это меня завораживало. Сейчас вызывало холод.
— Ты слишком много на себя берешь, — сказал он.
— Нет. Просто впервые беру свое.
— Свое? — Он усмехнулся без улыбки. — И что именно ты считаешь своим, Лада? Этот дом? Мою фамилию? Мой бизнес? Моих детей?
Я медленно поднялась.
Слова про детей в его устах ударили почти физически.
— Наших детей.
Он сделал глоток виски.
— Конечно. Но обеспечивал их я.
— Ты сейчас всерьез хочешь меряться со мной вкладом в детей?
— Я хочу, чтобы ты не путала эмоции с реальностью.
— Реальность в том, что ты изменял мне почти год.
— Реальность в том, что я остаюсь их отцом, а ты — моей женой, пока не устроила цирк.
Я вскинула подбородок.
— Я тебе не подчиненная. И не имущество.
— Вот именно поэтому с тобой сейчас и разговаривают, а не просто ставят перед фактом.
У меня похолодели ладони.
Это было сказано почти спокойно. Почти буднично. Но в самой структуре фразы жила такая чудовищная уверенность в праве ставить меня «перед фактом», что у меня на секунду потемнело в глазах.
— Перед каким фактом? — спросила я тихо.
Он встретил мой взгляд прямо.
— Перед тем, как будет.
Тишина в кабинете стала тяжелой.
— Угрожаешь? — спросила я.
— Предупреждаю.
— О чем?
— О том, что жизнь — не роман про обиженную женщину. Есть последствия. Для репутации. Для детей. Для семьи. Для бизнеса. Для тебя.
— А у тебя, значит, последствий нет?
— У меня есть ресурсы их контролировать.
Вот и все.
Не раскаяние.
Не мука.
Не попытка понять, что он с нами сделал.
Ресурсы.
— Ты даже сейчас говоришь, как будто ведешь переговоры по объекту, — сказала я.
— Потому что кто-то из нас должен сохранять голову.
— Сохранять голову? Ты сделал ребенка на стороне, потому что хотел сына, а теперь рассуждаешь о холодной голове?
Он резко поставил стакан.
— Не своди все к сыну.
— А к чему сводить? К большой любви?
— Я не любил ее.
— Тогда ты еще хуже, чем я думала.
Он шагнул ко мне.
— Ты сейчас в состоянии, когда слышишь только то, что подтверждает твое оскорбленное самолюбие.
— Моё самолюбие? — повторила я с какой-то жуткой тихой усмешкой. — Это так называется? Не боль, не предательство, не унижение, не то, что я держала на руках твоего внебрачного сына? Самолюбие?
Ренат на секунду прикрыл глаза. Как человек, который теряет терпение не от смысла слов, а от их громкости.
— Я сказал, что это моя ошибка.
— Нет. Это не ошибка. Ошибка — перепутать номер. Ошибка — забыть годовщину. Ошибка — купить не тот размер платья. А то, что сделал ты, — система. Выбор. Месяцы лжи. Параллельная жизнь.
— Хватит пафоса.
— Хватит презрения!
Слово ударило между нами.
Он замер.
Я тоже.
У меня дрожало все внутри, но голос вдруг стал удивительно чистым.
— Ты презираешь меня, Ренат. Уже давно. Не потому, что я плохая жена. Не потому, что плохая мать. А потому, что я не родила тебе мальчика. И ты нашел способ взять его в другом месте, не отказываясь от удобной семьи здесь.
Его лицо изменилось едва заметно. Но я увидела. Попала.
— Это бред, — сказал он.
— Нет. Бред — думать, что я не замечала твоего молчания после Полины. Твоего лица в роддоме. Того, как с каждой девочкой ты любил их — и одновременно будто отступал все дальше.
— Я люблю своих дочерей.
— Любишь. По-своему. Но тебе был нужен сын.
Ренат посмотрел на меня долго и неожиданно устало.
Потом сел в кресло за столом — так, будто это движение возвращало его на позицию хозяина. Переплел пальцы. Поднял глаза.
— Да, — сказал он. — Мне нужен сын.
Я перестала дышать.
Он произнес это просто.
Без стыда.
Без попытки смягчить.
Как факт о себе, с которым давно уже внутренне примирился.
— Господи...
— Это не отменяет моих дочерей.
— Нет. Это отменяет меня.
— Не драматизируй снова.
— Ты слышишь себя? Ты вообще себя слышишь?!
Он не ответил.
И в этой тишине я вдруг поняла страшное: Ренат не считает, что признался в чем-то чудовищном. Для него это не низость. Не деградация. Не предательство сути семьи. Для него это мужская, почти архаическая потребность, которую он решил так, как умел — силой, ресурсом, обходным путем.
— Ты хотел наследника, — произнесла я глухо.
— Я хотел продолжение.
— А мы кто? Девочки — кто? Ошибка комплектации?
Его взгляд стал тяжелым.
— Не передергивай. Ты мать и понимаешь, что девочки — это одно.
— А мальчик — это дело, фамилия, отражение тебя самого. Да?