Страница 14 из 43
Глава 6
Утро пришло слишком быстро и слишком обыкновенно.
Наверное, именно в этом была особая жестокость семейных катастроф: мир не останавливался под них. Не приспосабливался. Не объявлял траур. Даже солнце на следующее утро всходило как ни в чем не бывало — блеклое, холодное, октябрьское, процеженное сквозь серые облака и голые ветви за окнами кухни.
Я не спала почти совсем. В какой-то момент, под утро, видимо, провалилась на час или полтора прямо поверх покрывала, потому что проснулась с затекшей шеей, в одежде, с отпечатком шва подушки на щеке и чувством, будто меня переехало что-то тяжелое и глухое.
Первые секунды были милосердными.
Я просто не помнила.
Потом память вернулась — сразу целиком, без переходов. И я закрыла глаза обратно, как будто это могло что-то изменить.
За дверью уже слышались шаги няни. На втором этаже хлопнула дверь ванной. Где-то тонко засмеялась Полина. Варя, как всегда, ворчала с утра, если ее будили раньше, чем хотелось. Алиса что-то искала и уже начинала раздражаться. Обычное утро. Наше обычное утро.
Я села на кровати и несколько секунд просто дышала, уставившись в ладони.
Потом пошла наверх.
Рената в доме уже не было.
Я узнала об этом по слишком хорошо знакомому ощущению пустоты после его ранних отъездов. По отсутствию его часов на консоли у кабинета. По тому, что чашка кофе на кухонном острове стояла только одна — для меня. По словам няни:
— Ренат Потапович уехал пораньше, Лада Сергеевна.
Как будто все по-прежнему.
Я кивнула.
И поняла, что ненавижу его еще сильнее за эту возможность просто уехать. Оставить мне детей, завтрак, форму, прически, школьные рюкзаки, обычную жизнь, в которую теперь было вшито инородное тело. Он ушел в свой мир решений, звонков, автомобилей, кабинетов, мужских разговоров. А я должна была собрать дочерей в школу так, будто ночью не развалилась вся реальность.
Полина сидела за столом, болтая ногами, и размазывала ложкой клубничный джем по тосту. Варя с видом мученицы ковыряла омлет. Алиса уже была в форме и сосредоточенно искала в телефоне расписание какого-то школьного проекта.
Мои девочки.
Я вошла в кухню и на секунду замерла. Три пары глаз поднялись на меня одновременно.
— Мам, ты плохо выглядишь, — первой сказала Алиса.
Ей было двенадцать, и она все чаще говорила правду раньше, чем думала о вежливости.
— Спасибо, очень поддержала, — пробормотала Варя, не поднимая головы.
— А мне нравится мама, — серьезно сообщила Полина. — Даже если она сонная.
Я улыбнулась. Кажется. Или просто растянула губы в нужную форму.
— Спасибо, солнышко.
Я подошла к кофемашине, нажала кнопку и стояла к ней спиной, пока она гудела, лишь бы не встречаться с собственным отражением в окне. Мне казалось, если я сейчас посмотрю на детей слишком долго, то разрыдаюсь прямо здесь, над коробкой с хлопьями.
— Папа уехал? — спросила Алиса.
Слишком спокойно. Слишком нейтрально. Но я уловила под этим вопросом уже знакомую напряженность.
— Да. Рано.
— Опять?
Я обернулась.
Алиса сидела, поджав губы. В ее лице вдруг мелькнуло что-то взрослое, неприятное, колючее — не возрастом, а ранним пониманием, что взрослые врут и скрывают.
— У него работа, — сказала я.
Слишком быстро.
Варя фыркнула.
— У него всегда работа.
— Варя, — тихо одернула я.
Она пожала плечами.
— А что? Я ничего.
Но это «ничего» было как раз всем.
Полина, не чувствуя напряжения, подняла на меня липкие от джема пальцы.
— Мам, а ты сегодня заберешь меня сама?
— Да, конечно.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Я села с ними за стол, хотя есть не могла. Поднесла чашку к губам. Кофе был слишком горячий и слишком горький. В животе тут же сжалось.
— Мам, — снова подала голос Алиса, — вы с папой поругались?
И мир на секунду застыл.
Даже Варя подняла голову.
Я смотрела на старшую дочь и понимала, что вот он, первый настоящий рубеж. Еще вчера я могла отмахнуться усталостью, напряжением, работой. Сегодня — уже нет. Дети не знают фактов, но воздух в доме уже изменился. Они его чувствуют кожей.
— Почему ты спрашиваешь? — осторожно спросила я.
Алиса отвела взгляд.
— Просто. Вы странные.
Господи.
У детей всегда такие слова — маленькие, бытовые, почти небрежные. И именно они вонзаются глубже всего.
Странные.
Не чужие. Не несчастные. Не разбитые. Пока еще только — странные.
— Иногда взрослые устают, — сказала я, ненавидя себя за этот картонный ответ.
Варя закатила глаза.
— Очень содержательно.
— Варя.
— А что? Мы не тупые.
— Никто и не говорит, что вы...
Я осеклась. Потому что голос дрогнул. Потому что еще чуть-чуть — и я потеряю эту тонкую утреннюю конструкцию окончательно.
Полина нахмурилась и отложила ложку.
— Мам, ты правда плакала?
Я уставилась на нее.
— С чего ты взяла?
— У тебя глаза такие.
Я закрыла глаза на секунду.
Потом открыла и сказала то, что, пожалуй, было единственной правдой, которую я могла им дать сейчас без разрушения:
— У мамы непростое утро. Но я справлюсь, ладно?
Полина кивнула сразу. Варя — через силу. Алиса смотрела дольше.
— Ладно, — сказала она.
Но не поверила.
Я поняла это по тому, как она потом долго застегивала куртку в прихожей, косясь на меня через зеркало. Как задержалась у двери, будто хотела что-то спросить еще. Как в последний момент все же промолчала и вышла первой.
Когда за ними закрылась дверь и в доме стало тихо, я облокотилась о стену и только тогда позволила себе несколько секунд стоять с закрытыми глазами.
Няня что-то спрашивала про кружки. Я ответила автоматически. Водитель ждал указаний. Я дала. Мир продолжал требовать от меня функционирования.
Телефон в кармане завибрировал.
Я вздрогнула и достала его с таким чувством, будто там мог лежать взрыв.
Сообщение от Рената.
Вечером дома. Надо обсудить, как будем действовать дальше.
Как будем действовать.
Не как будем жить.
Не как он собирается просить прощения.
Не как объяснит.
А как будем действовать.
Я перечитала фразу трижды и вдруг очень ясно поняла: даже сейчас, после всего, он мыслит не любовью и не виной. Он мыслит управлением.
Ситуацией.
Репутацией.
Последствиями.
Людьми.
Мной.
Я набрала ответ почти не глядя: