Страница 12 из 43
Глава 5 Соня
Я проснулась от того, что у меня горело всё тело.
Не болело — именно горело. Как будто кости вынули, а вместо них внутрь набили горячие, тяжелые камни. Живот тянуло. Между ног саднило так, что даже мысль пошевелиться была страшной. Грудь ныла. Во рту пересохло. Простыня подо мной казалась слишком грубой, воздух — слишком ярким, хотя в палате был приглушенный утренний свет.
И сначала я не поняла, где я.
Потом услышала писк аппаратуры где-то за стеной, чьи-то шаги в коридоре, приглушенный плач чужого младенца — и все вернулось разом.
Дорога.
Боль.
Темная машина.
Женщина с холодными пальцами и хриплым голосом, которая говорила мне дышать.
Лада.
Жена Рената.
Меня затрясло так сильно, что зазвенели зубы.
Я закрыла лицо ладонями, но это не спасло. Воспоминание хлынуло целиком, без жалости: ее глаза, когда я сказала «Ренат хотел сына». Ее лицо, когда называла номер. Тишина после того, как он ответил. И тот момент узнавания — когда я увидела у нее на пальце кольцо, услышала интонацию, почувствовала, как реальность делает сальто и падает мне на грудь всей тяжестью.
Я не знала, что она — его жена.
Нет, если честно, какая-то часть меня всегда знала, что он не свободен эмоционально до конца. Просто не фактами — кожей. Ренат никогда не был мужчиной, который принадлежит женщине целиком. Он принадлежал только себе. Даже когда лежал рядом, даже когда смотрел так, что у меня подкашивались ноги, даже когда обещал, что все устроит.
Но я не знала, что это будет именно так.
Что его жена окажется той, кто примет у меня роды.
Я застонала и попыталась сесть, но внизу живота тут же скрутило, и пришлось снова рухнуть на подушку. Слезы выступили сами. Бессильные. Злые. Униженные.
На тумбочке стоял стакан воды. Я дотянулась до него дрожащей рукой, отпила и только тогда посмотрела в сторону детской люльки.
Она стояла у окна.
Маленькая прозрачная люлька на колесиках. И в ней — он.
Мой сын.
Светлый комочек под больничным одеяльцем. Красное, еще совсем сморщенное личико. Крохотный нос. Сжатые кулачки. Он спал, смешно поджав губы, и иногда морщился, будто во сне тоже что-то требовал у мира.
У меня перехватило дыхание.
— Господи…
Слово вырвалось шепотом.
Я не сразу поняла, что плачу уже иначе.
Не от ужаса. Не от стыда. От того, что он есть.
Мой.
Живой.
Настоящий.
Я родила его на темной трассе, в чужие руки, под мигающую аварийку, и все равно он был здесь. Теплый. Дышащий. Мой мальчик.
Ренат хотел сына.
Эта фраза крутилась у меня в голове с самого начала беременности, как проклятие и как обещание одновременно. Он действительно хотел. Не однажды между делом — по-настоящему. Так, что я чувствовала это в каждом его прикосновении к животу, в том, как он говорил о будущем, как вдруг стал внимательнее, щедрее, серьезнее. Словно с этой беременностью во мне выросла не только новая жизнь, но и какая-то новая ценность в его глазах.
А я, дура, принимала это за любовь.
Хотя, если быть честной, любовь там была. Наверное. По-своему. Иначе я бы не пошла за ним так далеко. Не верила бы. Не терпела бы месяцы ожидания, недосказанности, его исчезновения, звонки только тогда, когда удобно ему, обещания «скоро», «нужно время», «я все решу». Я не была совсем наивной девочкой. Мне было двадцать шесть. Я умела видеть красные флажки.
Просто рядом с Ренатом красные флажки выглядели как знаки победы.
Я познакомилась с ним на одном из объектов его компании. Работала тогда на подрядчиков — в отделе снабжения, бумажная каторга, дедлайны, логистика, мужики, которые считают молодую женщину либо дурой, либо развлечением. Он приехал поздно вечером, злой, уставший, в окружении двух своих людей, и за пятнадцать минут построил всех так, что у меня потом еще час тряслись руки.
Потом вернулся ко мне уже один.
Спросил, как зовут.
Сказал, что я смотрю на него так, будто хочу послать.
Я ответила, что просто устала.
Он засмеялся.
А через неделю прислал цветы. Через две — машину. Через месяц я уже знала, как пахнет его рубашка, когда он снимает пиджак поздно вечером.
Нет, он не обещал мне жениться сразу. И не врал, что свободен. Он вообще говорил о своей семье мало, коротко и так, будто там все уже давно на формальном уровне. Жена, дети, обязательства. Я слышала это и убеждала себя, что это почти конец. Что у нас — настоящее. А там — инерция.
Классическая глупость женщины, которая хочет верить не фактам, а исключительности собственной истории.
Ребенок завозился в люльке и вдруг тихо, жалобно всхлипнул.
Я замерла.
Потом нажала кнопку вызова медсестры, но не дождалась никого. Осторожно, преодолевая тянущую боль, сползла с кровати и подошла к люльке сама.
Мальчик открыл ротик, сморщился сильнее и заплакал уже по-настоящему — тонко, но требовательно. Я наклонилась, взяла его на руки, и меня тут же обожгло страхом: а вдруг уроню, а вдруг держу неправильно, а вдруг он слишком маленький, слишком хрупкий, а я вообще не умею быть матерью.
Но он оказался тяжелее, чем выглядел. Теплее. Настоящее. И почти сразу притих, уткнувшись лицом в мою больничную рубашку.
Я прижала его к себе и вдруг услышала в голове голос Лады. Низкий, хриплый от напряжения:
— Ты можешь. Ты уже делаешь это. Еще чуть-чуть.
Меня снова пронзило стыдом.
Я не должна была думать о ней в этот момент. Не должна была вспоминать ее руки, ее лицо, ее спокойствие посреди моего ада. Но не вспоминать не получалось.
Что она почувствовала, когда услышала голос мужа?
Что увидела во мне?
Шлюху?
Дуру?
Соперницу?
Просто сосуд, который принес в ее брак то, чего не смогла дать она?
Я зажмурилась.
Нет. Последнее — нельзя. Даже думать так нельзя. Потому что это слишком мерзко. И слишком похоже на то, как мог бы мыслить сам Ренат.
Дверь палаты тихо открылась. Я вздрогнула всем телом и резко обернулась.
Но это была всего лишь медсестра.
— Доброе утро, мамочка, — сказала она с дежурной доброжелательностью. — О, уже сами взяли? Молодец.
Мамочка.
Слово ударило неожиданно.
Я посмотрела на ребенка и медленно выдохнула.
Да. Мамочка.
Я.
Не любовница. Не ошибка. Не девочка на содержании большого мужчины. Не функция для рождения мальчика.
Мать.