Страница 38 из 66
Он зарычал — глухо, отчаянно. Его пальцы вцепились в край дивана, побелели.
— Пожалуйста, — повторил он.
Я не ушла. Вместо этого я положила руку ему на плечо — то самое, здоровое. Легко, почти невесомо.
Его дыхание, до этого прерывистое и частое, вдруг выровнялось. Напряжение в мышцах спало, золото в глазах померкло, уступая место привычной серой глубине. Он выдохнул — долго, протяжно, как будто выпускал из лёгких всю боль мира.
— Ты… — прошептал он. — Как ты это делаешь?
— Не знаю. — Я не убирала руку. — Может, это тоже часть связи.
— Ты моя слабость, — сказал он, и в его голосе не было обвинения. Только констатация факта. Грустная, безнадёжная. — Ты делаешь меня слабым, Виктория. Я не могу защищать тебя, когда ты рядом, потому что мои мысли заняты тобой. Я не могу думать ни о чём, кроме твоего запаха, твоего тепла, твоего голоса.
— Это плохо?
— Для хранителя — да. Слабость — это смерть. Моя или тех, кого я обязан защищать.
— А для человека?
Он поднял на меня глаза. В них было отчаяние.
— Для человека — это любовь.
Сердце пропустило удар.
— Ты… ты любишь меня? — спросила я, еле выговаривая слова.
— Не знаю, — он покачал головой. — Может, это просто зависимость. Может, твоя аура действует как наркотик. Но когда ты рядом, я чувствую себя живым. Когда ты уходишь — я умираю.
— Вадим…
— Ты моя слабость, — повторил он. — И поэтому я должен держаться от тебя подальше. Ради твоей же безопасности.
— А если я не хочу? Если я не боюсь?
— Тогда ты глупая.
— Ты уже это говорил.
— И повторю. — Он попытался приподняться, но я мягко надавила ему на плечо, удерживая на месте.
— Лежи, — приказала я. — Ты ранен.
— Я в порядке.
— Не в порядке. У тебя была серебряная заноза в плече, ты потерял много крови, и ты едва не превратился в зверя. Так что лежи и не рыпайся.
Он посмотрел на меня с удивлением. Кажется, не привык, чтобы ему приказывали.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Изменилась.
— Стала смелее.
— Спасибо тебе.
Мои пальцы всё ещё лежали на его плече, и я чувствовала, как под кожей бьётся его пульс — ровный, успокаивающийся. Моя собственная тревога утихала с каждым его вдохом.
— Тебе идёт, — сказал он. — Смелость.
— А тебе идёт быть раненым и беспомощным, — усмехнулась я. — Впервые ты не выглядишь как ледяная глыба.
— Ледяная глыба? — Он слабо улыбнулся. — Обидно.
— Но правда.
Мы помолчали. Тишина была тёплой, почти домашней. Я чувствовала, как между нами рушится последняя преграда — та самая граница в три метра, которую он установил в первый день.
— Граница сломана, — сказала я, озвучивая свою мысль.
— Сломана, — подтвердил он. — И я не знаю, смогу ли восстановить её.
— А нужно?
Он долго смотрел на меня. Потом покачал головой.
— Не нужно. Теперь поздно.
— Расскажи мне про Ирину, — попросила я, когда пауза затянулась.
— Зачем?
— Хочу понять. Почему ты так боишься привязаться?
Он закрыл глаза. Я думала, он не ответит, но он заговорил.
— Ирина была перевёртышем, как ты. Я был молод, самоуверен, думал, что смогу её защитить. Но я слишком сильно к ней привязался. Слишком сильно любил. И из-за этого стал уязвим. Её враги использовали меня — сделали так, что я не смог прийти на помощь в решающий момент. Её убили. На моих глазах.
Он замолчал. Я ждала.
— После этого я поклялся больше никогда не привязываться. Не любить. Не подпускать никого близко. Я стал тем, кем ты меня знаешь — холодным, жестоким, безэмоциональным. Это помогало. До тех пор, пока не появилась ты.
— Я не Ирина, — сказала я.
— Знаю. Ты другая. Сильнее. Упрямее. Но страх остался. Я боюсь, что история повторится. Что я не смогу тебя защитить из-за собственных чувств.
— Может, твои чувства — не слабость, а сила? — предположила я. — Может, именно они помогут тебе сделать то, что ты не смог сделать тогда?
— Не знаю. — Он открыл глаза. — Я никогда не пробовал любить и сражаться одновременно. Но, возможно, пришло время попробовать.
— Согласись, — я улыбнулась. — Это лучше, чем убивать меня или превращать в рабыню.
— Ты никогда не была рабыней, Виктория. И никогда не будешь. Даже если ты моя слабость — это моя проблема, не твоя.
Я убрала руку с его плеча. Он вздохнул — с облегчением или сожалением? Я не поняла.
— Тебе нужно поесть, — сказала я, вставая. — Я приготовлю. Где у тебя кухня?
— За ширмой. Но я не голоден.
— А я не спрашиваю.
Я ушла на кухню, оставив его лежать. В холодильнике нашлись яйца, хлеб, сыр, помидоры. Я сделала яичницу с тостами, заварила чай. Поставила всё на поднос и вернулась к дивану.
— Ешь, — приказала я.
Вадим послушно сел, взял вилку. Я смотрела, как он ест — медленно, без аппетита, но без отвращения. Он выглядел почти нормальным. Почти человеком.
— Спасибо, — сказал он, когда опустошил тарелку.
— Пожалуйста.
— Ты хорошо готовишь.
— Это яичница. Её даже ребёнок приготовит.
— Всё равно.
Он отставил поднос и откинулся на подушку.
— Тебе пора идти, — сказал он. — У тебя пары через час.
— Я не пойду.
— Что значит «не пойду»?
— Значит, что я остаюсь здесь. С тобой.
— Виктория…
— Не спорь. Ты ранен, тебе нужен уход. И я не оставлю тебя одного.
Он хотел возразить, но я предостерегающе подняла палец.
— Я сказала — не спорь.
Он замолчал.
Я взяла стул, села рядом с диваном, поджав ноги. Достала телефон, написала Алине: «Я у Фролова. Он ранен. Вернусь вечером. Не волнуйся». Алина ответила смайликом-шоком и кучей вопросов, но я отключила звук.
— Ты серьёзно решила остаться? — спросил Вадим.
— Серьёзно.
— Ты в опасности.
— Я уже в опасности с того момента, как проснулась и обнаружила царапины на стене. Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности. Хотя ты говоришь, что я твоя слабость. Как-то парадоксально.
— Не парадоксально, — он покачал головой. — Ты делаешь меня слабым, но при этом сильным одновременно. Я не понимаю, как это работает.
— Я тоже. Но, наверное, так и должно быть. Настоящая сила — не в умении держать дистанцию. А в умении быть уязвимым и при этом не сломаться.
Он усмехнулся.
— Ты философ.
— Я художник. Мы все немного философы.
Он закрыл глаза. Я думала, что он уснул, но он вдруг спросил:
— Ты не боишься, что я превращусь?
— В зверя? Не боишься?
— Не боюсь.