Страница 13 из 66
— Вика, постой! — Она запыхалась. — Я слышала про твоё эссе. Фролов тебя задолбал?
— Немного, — призналась я.
— Он вообще козёл, — вмешался Дима Шац, который тоже оказался рядом. — Меня на прошлой неделе заставил три раза курсовую переписывать. Сказал, что «не чувствует искренности». Какую ещё искренность? Это курсовая по биологии, блин!
— А меня на первом занятии спросил, боюсь ли я собственной смерти, — добавила Лена. — Я сказала, что нет. Он поставил неуд и сказал, что я вру.
Мы обменялись взглядами. Получается, он ко всем придирается? Или только к тем, кто что-то скрывает?
— Но тебя он особенно выделяет, — заметила Алина. — Ты одна ходишь на консультации каждый день.
— Потому что я одна не могу написать эту чёртову правду, — пробормотала я.
— Или потому что ты ему нравишься, — вставил Дима, и Лена хихикнула.
Я остановилась.
— Что?
— Ну, — Дима пожал плечами, — он на тебя смотрит постоянно. На парах. И голос у него меняется, когда он к тебе обращается. Становится… ну, мягче, что ли.
— Он на меня рычит, а не мягко смотрит, — отрезала я. — Просто я ему не нравлюсь. Ни как студентка, ни как человек.
— Бывает, — философски заметила Лена. — Но знаешь, что я думаю? Он тебя боится.
Я замерла.
— Боится?
— Ага. Ты для него какая-то угроза. Иначе зачем так старательно отгонять?
Я не нашлась, что ответить. Лена пожала плечами и пошла дальше, увлекая за собой Диму. Алина осталась со мной.
— Слушай, — сказала она тихо. — А если они правы? Если он тебя не гнобит, а… не знаю… проверяет?
— Проверяет на что?
— На прочность. Может, он знает про тебя что-то, чего ты сама не знаешь.
Я посмотрела на неё. Алина — моя лучшая подруга, но я не могла рассказать ей правду. Оборотни, золотые глаза, ночные царапины. Она подумает, что у меня крыша поехала.
— Может быть, — сказала я уклончиво. — Но я собираюсь выяснить, что именно.
— Как?
— Пока не знаю. Но выясню.
Вечером я сидела в комнате и смотрела в потолок. Эссе лежало на столе — то самое, которое он забраковал. Я перечитала его снова. Может, он прав? Может, я всё ещё вру? Но что ещё я могу сказать? Что по ночам мне снятся волчьи стаи и я бегу с ними наравне? Что я чувствую запах крови за версту? Что мой нюх обострился до такой степени, что я различаю, какой шампунь использовала Алина, даже не глядя? (Апельсиновый, с нотами имбиря.)
Я закрыла глаза. Нет. Не буду писать заново. Не буду унижаться.
Но тогда он не допустит меня к зачёту. Я завалю спецкурс. Потеряю стипендию.
Алина зашла в комнату, молча положила мне на колени кружку горячего чая и села рядом.
— Не парься, — сказала она. — Напишешь. Ты умная.
— Дело не в уме. Он хочет, чтобы я призналась в том, во что сама не верю.
— Признайся. Плевать на правду. Скажи ему то, что он хочет услышать, и получи зачёт.
Легко сказать. Но что именно он хочет услышать? Что я оборотень? Что я превращаюсь в зверя по ночам?
Я не могла это написать. Потому что это было бы признанием. А признание означало бы, что я больше не человек. А если не человек, то кто?
Я отставила чай и взяла ноутбук. Написала новую версию. Теперь откровенную до жестокости:
«Я боюсь, что я — чудовище. Не в переносном смысле. Я боюсь, что моя кровь — не совсем человеческая, мои кости — не такие, мои зубы — слишком острые. Я боюсь, что однажды я проснусь и увижу в зеркале не себя, а зверя. И самое страшное — я боюсь, что мне это понравится.»
Распечатала. Подписала. Сложила в папку.
Алина, которая заглянула через плечо, присвистнула.
— Жёстко.
— Пусть подавится, — ответила я.
Пятница наступила быстрее, чем я ожидала. Я пришла к кабинету 403 в шесть вечера, сжимая папку так, что побелели костяшки. Постучала. Тишина. Постучала ещё раз.
За дверью послышалось движение. Шаги — тяжёлые, неторопливые. Дверь открылась.
Вадим был без рубашки. В одних джинсах, босиком, волосы растрёпаны. Я замерла, уставившись на его торс. Не потому, что он был красив (хотя да, мышцы, рельеф, татуировка на левом плече — что-то вроде руны). А потому, что на его груди и руках я увидела шрамы. Множество шрамов. Старые — белые, тонкие, как от когтей. И свежие — розовые, ещё не зажившие.
Он перехватил мой взгляд и быстро натянул рубашку, висевшую на спинке стула.
— Извините, не ждал гостей.
— Вы… — Я сглотнула. — Вы в порядке?
— В порядке. Эссе принесли?
Я протянула папку. Он взял, прочитал название, потом открыл и начал читать прямо на пороге. Я стояла, ждала.
Через минуту он поднял голову. Его глаза были серьёзными, почти печальными.
— Это честно.
Я выдохнула. Наконец-то.
— Но всё равно не зачёт.
— Что⁈ — Я не поверила своим ушам. — Почему?
— Потому что вы написали это не для себя. Вы написали, чтобы угодить мне. Чувствуется. — Он вернул мне папку. — Вас не волнует, превратитесь вы в зверя или нет. Вас волнует моя оценка. А это неправильно.
Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Он посмотрел на меня и добавил тише:
— Я не хочу, чтобы вы писали для меня. Я хочу, чтобы вы писали для себя. Поймите: это эссе — не проверка. Это терапия. Вы должны осознать свой страх, назвать его по имени, подружиться с ним. Пока вы не сделаете этого, вы останетесь уязвимой.
— Для чего уязвимой? — прошептала я.
— Для тех, кто хочет вам навредить.
Он закрыл дверь. Я осталась в коридоре одна, с папкой в руках, на которой значилось: «Не зачтено».
Трижды. Трижды я переписывала это чёртово эссе. И каждый раз он находил изъян. Не в тексте — во мне.
Одногруппники шептались. Я слышала их краем уха: «Фролов её гнобит», «Никого так не гнобил», «Может, у неё с ним что-то было?». Алина отбривала сплетников, но я знала: она и сама удивлена.
Почему он ко мне так придирается? Неужели я настолько безнадёжна?
Или наоборот — настолько важна, что он не может позволить мне ошибиться?
В голову закралась мысль. Дикая, безумная, но чем больше я о ней думала, тем реальнее она становилась.
Если он скрывает что-то — про себя, про меня, про этот город, — то ответы спрятаны где-то в университете. В его кабинете. Или в закрытом крыле, где расположены преподавательские апартаменты. Ходят слухи, что некоторые преподаватели живут прямо в университете, в отдельном блоке на четвёртом этаже старого корпуса.
Вот куда нужно проникнуть. Ночью. Когда все спят.