Страница 96 из 110
— Да не ори ты! — одернул меня мать. — Что такого? Все служанки, которым удавалось вырваться из Пня по делам, привозили что-то своим родным. Не забывали.
— Я вам ничего не привезла! — голос мой окреп. — Здесь все вещи мои!
— То-то и плохо! — сурово выговорил мне отец. — Не подумала о нас, когда в путь собралась! Плащ тоже снимай. Матери он пригодится, а ты у господина еще выпросишь.
— А это что такое?! — вскликнула мать. — Золото?! Дай сюда сейчас же!
Это она о стреле.
О ней-то я позабыла!
Стрела была припрятана под плащом, ближе к сердцу. Не знаю, отчего я так романтично ее расположила.
Да только мать в нее вцепилась как пиявка.
И, конечно, поранила пальцы об остро отточенный наконечник.
— Ай! — по-простому, по-деревенски сунула их в рот, останавливая кровь и на миг оставляя мои вещи в покое.
Этого времени мне хватило, чтоб выхватить стрелу — я дернула ее вниз, за оперение, выдергивая из-под ремня, — и со всей силы всадить ее отцу в подбородок.
Рана была не смертельна.
Наконечник ударил меж кадыком и нижнечелюстной костью, в дряблую красную кожу, пробил язык.
Отец испуганно вытаращил на меня глаза, привстав и раззявив рот.
Из языка его текла кровь, золотое острие упиралось в небо.
— Старый паршивец! — прошипела я, рванув за древко ее так, что она чувствительно кольнула отца в небо. — Тебе ли стыдить меня за то, что я плохо заботилась о Юне? А сам ты хорошо о нас заботился?!
Отец мычал и таращил на меня глаза.
А мне казалось, что ярость льется из меня ядовитым светом, от которого у меня глаза побелели.
Послышалось осторожное бряканье. То мать дрожащими руками выкладывала обратно на стол то, что отняла у меня, так же перепугано тараща глаза, как и отец.
А за ее спиной, усмехаясь и поигрывая ножом, щекоча жирную шейку матери остро отточенным лезвием, стоял черноликий Древнейший.
— Ты верно поняла, о чем я тебе сказал, — произнес чернолицый, щуря золотые глаза. — Хороший удар. Стрела тебя поняла как надо.
Он склонился над плечом матери и, чуть ли не куснув своими острыми страшными клыками ее дрожащую шею, произнес:
— Все. Отдавай все, женщина. Что ты там припрятала в свой карман? Не то я вспорю тебе горло и заберу сам.
Мать взвизгнула и бросила на стол горсть монеток.
Отец же, нанизанный на мою стрелу, лишь тонко постанывал.
— Ну-у, — протянул черноликий, переведя взгляд на старика, — ты его хорошо напугала. Что дальше?
Я вдруг поняла, что моя стела надежно завязла у отца во рту. И забрать ее обратно — значит, еще больше его искалечить.
Древнейший выразительно поиграл бровями и чарующе улыбнулся. Его тонкие ноздри вздрогнули от запаха крови крови.
Брови у него тоже были золотые. Блестящие. Волосок к волоску. Как тонкая золотая стружка из-под резца ювелира.
Его золотой взгляд отчего-то подействовал на меня возбуждающе.
Ухватив стрелу крепче, я рванула ее, без сожалений и без колебаний, и отец закричал, воя, приплясывая, ладонь прижимая рану под подбородком и плюясь кровью.
Стрела осталась у меня в руке, но зато отец был свободен.
— Милосердно, — уважительно заметил черноликий. — Вон пошла, старая воровка.
Он оттолкнул от себя мою мать и на прощание чуть ткнул ей в задницу ножом, чтоб шагала веселее.
От этой ненужной жестокости она слезами залилась и заверещала. Но побежала за раненным отцом вприпрыжку.
— Хотели поживиться, — хохотнул Древнейший, провожая их взглядом, — а нашли себе проблем гораздо больше, чем добыча. Ранения долго придется залечивать. Да и поделом им.