Страница 21 из 22
Глава 5. Шторм, который пах не так
Мы шли Чёрным морем — Леандр называл его Понт Эвксинский, потому что «гостеприимное» звучит оптимистичнее, чем «чёрное и злое». Я называл его плохой идеей.
Небо было пасмурным, но не опасным — обычные тучи, обычный ветер. Леандр решил срезать путь через пролив. Я сказал, что это плохая затея. Травник согласился и срезал. В этом вся суть нашего союза: я поставляю здравый смысл, он его игнорирует, и в итоге мы оба оказываемся в заднице, зато с общими воспоминаниями.
Шторм пришёл быстро. Слишком быстро, слишком ровно — без той хаотичной нарастающей злости, с которой море обычно собирается тебя прикончить. Буря точно знала, куда идёт. Я сидел на плече у этого безумца и чувствовал запах. Не соли и не дождя. Чего-то другого — тонкого, сладкого, чужого. Так пахнет, когда кто-то из высших богов решил, что на Олимпе стало скучно и мир смертных — подходящее место для игры.
Это не шторм, — понял я. — Это приглашение.
— Держись! — заорал Леандр сквозь рёв воды.
Я вцепился в плечо. Не потому что не мог улететь. Берег был близко, крылья сильные — я бы справился. Но он бы не справился.
«Держаться. За что? За мокрое дерево? За идиота, который срезал путь через пролив, потому что «оптимизация маршрута»?
Я впился когтями в его кожу через намокшую ткань, чувствуя, как бешено колотится его сердце.
Когда «Онейра» содрогнулась от первого удара о скрытые под водой скалы, я впервые за столетия по-настоящему испугался. Не за себя — я-то выплыву. Я испугался за этого упрямого янтарноглазого травника, который вцепился в обледенелый канат так, будто мог переспорить море.
«Онейра» лопнула с протяжным стоном, который я буду помнить вечно. Мир перевернулся. Меня швырнуло в соленую тьму, крылья мгновенно стали тяжелыми, как свинец. Вынырнув, я зашелся в хриплом крике, выплевывая горечь. Пришлось кружить над ревущим хаосом, выискивая в мазутных волнах одну-единственную голову. Одной вспышки молнии хватило, чтобы увидеть: выбирается. Медленно, как изломанная кукла, Леандр полз по острому песку и гальке, пока не замер у самой кромки прибоя, уткнувшись лицом в мокрый берег.
Я приземлился ему на лопатки, чувствуя через мокрую ткань, как тяжело и редко вздымается спина. Живой. Но он лежал без чувств, зарывшись носом в соленую кашу из песка и пены, и это мне совсем не нравилось. Я больно клюнул в затылок — никакой реакции. Тогда я перебрался на шею и начал яростно тянуть за воротник хитона, упираясь лапами в гальку, пока этот тяжеленный мешок с костями не завалился на бок, а затем и на спину.
Вот теперь я устроился на груди, вцепился когтями в промокшую тунику и начал методично, со всей доступной мне страстью, отряхиваться. Я посылал ледяные, соленые брызги прямо ему в лицо, работая крыльями как безумный веер.
«Вставай, Лев-человек», — орал я внутри его сознания, хотя мой голос скрежетал, как ржавый гвоздь. — «Вставай, иначе я съем твой запас миндаля прямо здесь, а на твоих поминках скажу, что ты сам меня попросил!»
Леандр вздрогнул. Ресницы, слипшиеся от соли, дрогнули. Открыл глаза.
— Корв... ты цел?
«К сожалению. После такого плавания смерть кажется весьма заманчивой перспективой — там хотя бы сухо. А здесь я чувствую себя как мочалка в руках нерадивой прачки».
Он закрыл глаза снова. Губы чуть дрогнули — то ли гримаса, то ли улыбка. С этим парнем всегда сложно было сказать. Леандр попытался сесть, преодолевая тошноту. Берег был чужим. Он пах можжевельником, конским потом и сталью. Фемискира. Город женщин, которые, если верить слухам, сначала пускают стрелу, а уже потом спрашивают, зачем ты пожаловал.
— Нас ждут неприятности, — пробормотал он, глядя на городские стены.
«Ну наконец-то, — съязвил я. — Я уж думал, ты не заметишь эту огромную табличку "Добро пожаловать в ад", мимо которой мы только что проплыли».
Я перевел взор на Леандра. В его глазах — уставших, соленых, но чертовски упрямых — уже разгоралось то самое любопытство, которое всегда стоило нам обоим слишком дорого. Мой план на тихую и сытую жизнь в тени храмовых колонн окончательно пошел ко дну вместе с «Онейрой». Жизнь вообще редко спрашивает воронов о планах — она просто кладет миндаль на камень и смотрит, хватит ли тебе дурости остаться рядом с тем, кто этот миндаль приносит.
Я повернул голову в сторону городских ворот. Там, за стенами Фемискиры, в холодном утреннем воздухе уже просыпалась Алкея. Она еще не знала, что море выплюнуло на её берег человека с доброй улыбкой и птицу, знающую слишком много секретов. Она еще не знала, что её мир, пахнущий дисциплиной и сталью, вот-вот рухнет из-за одного-единственного «посмотрим» этого несносного травника.
С неё, пожалуй, и начнётся настоящая история.