Страница 18 из 22
Глава 2. Мальчик, который слушал не так
Ему было лет четырнадцать. Может, меньше — люди в этом возрасте напоминают мне глиняные заготовки, которые боги вылепили в спешке и бросили сохнуть на солнце, забыв придать им законченную форму. Руки слишком длинные, колени острые, а вьющиеся каштановые волосы торчат во все стороны, будто в них только что запутался южный ветер. Тунику он явно донашивал за кем-то старшим — она висела на его костлявых плечах, как парус на сломанной мачте. В руках он сжимал потертый кожаный мешочек, от которого на весь храм несло сухим чабрецом и горькой полынью.
Он вошел не так, как паломники. Те обычно вплывали торжественно, нацепив на лица маски фальшивого смирения. Этот же просочился внутрь осторожно, как входят в чужой дом, боясь потревожить заснувших хозяев.
Он не пошел к скамьям для почетных гостей. Просто опустился на землю у стены, прямо в пыль, и принялся перебирать свои травы. Я наблюдал за ним с высоты балок. Его пальцы двигались ловко, привычно — это была не молитвенная суета, а настоящая работа. Так знахарь разбирает корешки, выискивая среди них жизнь.
А потом он заговорил. Без пафоса, не задирая голову к огромной статуе, от которой веяло ледяным спокойствием и речным илом. Он обращался к пучку чабреца, словно тот был единственным живым слушателем в этом зале мертвых традиций.
— Слышал, паломник из Амасеи притащил тебе сегодня серебряную чашу? — спросил он, и голос его, чистый и лишенный храмового трепета, эхом поплыл по пустому залу. — Просил, чтобы ты нашептал его брату кошмары. Чтобы тот во сне видел свою погибель, пока не сойдет с ума от страха. Знаешь, Гипнос, по-моему, это называется не «дар за пророчество», а «взятка за убийство». Причем довольно дешевая, учитывая, что чаша даже не из чистого серебра — медь проступает по краям, как жадность самого дарителя.
Я на балке едва не потерял равновесие. Впился когтями в дерево так крепко, что посыпалась труха. Мои мысли, облаченные в человеческую речь, прозвучали настолько отчетливо, что я невольно пересчитал свои маховые перья. Слово в слово. Мысль в мысль. Мальчишка видел ту же гниль под позолотой, что и я.
Он помолчал, задумчиво растирая листик чабреца между пальцами, и добавил:
— Ты не обижайся, если слышишь. Я просто… разговариваю. Мама говорит, боги — не слепые истуканы, они любят честную речь. Куда больше, чем скулеж того купца из Синопы. Помнишь его? Вчера он три часа молил тебя о покое, перечисляя свои добродетели, чтобы ты унял его совесть. По-моему, у него была всего одна добродетель — он не путал финики с изюмом. И то, подозреваю, только потому, что изюм дешевле, и он боялся обсчитаться. Пытаться купить сон у того, кто владеет всей ночью… глупо, не находишь?
Я не выдержал. Сорвался вниз, тяжело загребая крыльями спертый храмовый воздух, и приземлился на каменную плиту в паре шагов от него. Кости отозвались сухим треском, но я лишь плотнее прижал перья к бокам. Присмотрелся, склонив голову набок.
Он не вскрикнул. Не замахнулся палкой, как сделал бы любой нормальный мальчишка его возраста. Он просто посмотрел на меня — спокойно и с каким-то тихим, упрямым любопытством. Так смотрят на неожиданную встречу в пути: без страха, но с уважением к чужим границам.
— Привет, — сказал он мне. Как человеку. Или, по крайней мере, как равному.
Я каркнул. Коротко и сухо, обозначая, что разговор начат, но кредит доверия еще не исчерпан.
Мальчишка запустил руку в свой мешочек. Достал горсть миндаля. Он не швырнул его в пыль, как швыряют подачку псу. Он аккуратно положил орехи на плоский камень рядом с собой — на расстоянии вытянутой руки, давая мне выбор.
Запах ударил в ноздри. Соленый. Крупный. Именно такой, какой я любил больше всего на свете.
У меня были все причины улететь. Я был старым, мудрым и одиноким вороном, который не заводит друзей среди короткоживущих созданий.
Но миндаль был слишком хорош.
Я остался.