Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 1694 из 2266

— Устал, — наконец говорит Владыка моими интонациями, только глубже. — Дальше будет… ровно так же.

— Отлично, — говорю. — Значит, я знаю, что делать.

Я режу складки. Не плашмя — ребром ладони, узкими горячими штрихами, как скальпелем. Владыка собирается обратно, но каждый раз чуть-чуть не успевает: слой за слоем, как лук, сползает в стружку. Он отвечает резким «выключателем» — тем самым приёмом, что уже гасил мои вспышки. Теперь я не вспыхиваю. Я грею остывшее. И не обращаю внимания на то, как красив бы смотрелся здесь настоящий факел. Красивое — дорогое.

Он наконец находит новую струну — вынимает изнутри звук, которого я боялся: смех Элены, оборванный на полуслове. Удар под дых. Я почти беру в ладонь больше огня, чем нужно, и вовремя ловлю себя на грани. Никаких «больше». Только точнее.

— Я всё ещё жив, — говорю вслух, и мир, как обычно, возвращает «жив-жив-жив».

Я подтягиваю «сухое сердце» ближе к поверхности. Не отпускаю тьму, не разжимаю внимание. И делаю то, что откладывал: поджигаю её всерьёз — не вспышкой, а превращением.

Приём простой, если помнить физику: любой чёрный материал, если его долго греть ровно, перестаёт быть чёрным и начинает светиться. Здесь «материал» — это весь мир. Я обволакиваю Владыку изнутри тонкой температурной сеткой, не позволяя нигде перегреться до взрыва. Сетка рассыпается, как ржавая паутина, но на её место сразу ложатся новые нитки. Тёплые точки, разбросанные мной по кругу, становятся опорными столбиками этой «палатки». Тьма пытается заземлиться, прорваться, найти холод, а я не даю.

Дрожь проходит по его телу сразу на всех уровнях. Физически — как по толстой резине. Магически — как изменение вязкости среды. Ментально — как стон без звука. Он сжимается, пытаясь собраться в глыбу — и я ножом-пальцем режу по самомой толстой складке, там, где десятки теней слиплись в одну. Внутри — пусто.

Первый тусклый отсвет появляется не у меня — у него. Как будто в глубине чёрного мешка кто-то разжёг маленькую лампу. Свет не белый и не жёлтый — пепельно-молочный. Он не освещает пространство, он делает тьму менее тёмной. Этого хватает, чтобы картинка сложилась.

— Давай, — говорю тихо, не ему — себе, чтобы не начать спешить.

Он бьёт последним, что у него есть: памятью. Вываливает сразу всё — лица, дороги, голоса, запах затхлых подземных городов Элены, хруст костяного дождя, холод воды, которой мне здесь нет. Он пытается ухватить меня за имя, за семью, за вину. Я отвечаю тем же, чем ответил себе в прошлый раз: не спорю. Просто не подхватываю.

Ткань темноты становится серой. Потом, ближе к олову. По залу, если это зал, пробегает едва заметная волна, и я впервые за весь круг вижу что-то, похожее на пространство: стены, углы, собственную тень на полу. Она, кстати, ведёт себя прилично: не дрожит, не бежит вперёд меня, не шепчет. Просто лежит, как положено тени.

Владыка ещё держится, но сумбурно. Он похож на разогретую пластину, которую пытаются согнуть сразу десятью руками. Мои «скальпели» добираются до центра. Там нет сердца — там пустота, но пустота не злая. Просто дыра. Я отмечаю это, как факт. Ни злорадства, ни жалости.

— Заканчиваем, — говорю.

Последняя серия разрезов — короткие, экономные. Никакой показухи, никаких круговых движений. Когда ткань наконец не выдерживает, это не похоже на победу. Это похоже на усталую сдачу. Владыка оседает, расползается в тонкую пыль, которая не хочет подниматься в воздух. Серый свет в стенах ещё держится пару ударов сердца — и тоже уходит. Остаётся обычная темнота. Не физическая субстанция, не воля — просто отсутствие света.

Я стою, слушаю себя и круг. Тук. Тук. Всё ровно. Пальцы слегка дрожат — не от страха, от долгой работы. Пахнет тёплым камнем и чем-то вроде нагретого железа. На коже липкий пот, под подбородком соль.

Не хочется ничего говорить, но я всё-таки проверяю вслух:

— Контроль.

Голос звучит устало, но без надрыва. Огонь в ответ шевелится спокойно, как пёс, которому сказали «лежать» и который уверен, что его услышали.