Страница 63 из 129
Я вхожу в зал, открыв рот от благоговения перед количеством книг о магии. Я даже не читаю заголовок, прежде чем выхватить одну из них с полки, позволяя страницам раскрыться у меня в руках. На левой стороне — иллюстрация мейги, творящей магию: руки подняты вверх, словно она держит солнце. На другой — мейга, бережно баюкающий в объятиях новорожденную луну. Вокруг них — сложный древний арагоисский текст.
Роуз стоит рядом, изучая полки, пока я читаю.
— Ты должна знать… — он прочищает горло. — Я хочу, чтобы ты знала: «Гриммстоун» делают все возможное, чтобы защитить подозреваемых в магии мейг от моей матери.
Я поднимаю взгляд от книги и вижу, что его глаза серьезны и устремлены на мое лицо.
— Мы не можем защитить их всех. Но когда это возможно, мы находим их и прячем. Это стало главной целью «Гриммстоун» с тех пор, как я стал лидером. — Он слабо улыбается. — Мы собираем и защищаем секреты. Когда-то эти секреты были сокровищами, теперь это — люди.
Я смотрю на него, разинув рот. Все это время Роуз защищал мейг, используя свою публичную репутацию высокомерного, ненавидящего магию принца как щит. Это потрясающе хитроумно, и я чувствую легкий укол вины за то, что так сурово судила его в прошлом.
Я выдыхаю с присвистом:
— Разве мать не заставляет тебя убивать мейг? Ты что, спасал их и одновременно убивал?
Он съеживается, будто мои слова — физический удар.
— Вот почему мы пытаемся найти их раньше, чем она. Как только она наносит татуировку на мою руку… выбора почти не остается.
Он выглядит таким измученным, произнося это. И я вижу, как всё проносится в его сознании: каждое убийство ощущается как личный провал, каждое прикосновение его ядовитой кожи — напоминание о том, что, будь он хитрее, он мог бы их спасти. И все они умирают, думая, что он — злодей.
Я осторожно кладу руку ему на предплечье.
— Это не твоя вина, Роуз.
Он усмехается без тени веселья.
— Жнец.
— Вряд ли, — говорю я. Я хмыкаю, когда мне в голову приходит одна мысль. — Это ведь почти как твое имя, верно? Разве роза виновата в том, что у нее есть шипы, если кто-то сам бросился в ее колючки? Твоя мать — та, кто совершает убийства, даже если ты ее оружие.
Он отводит взгляд, ерзая на месте, словно не может принять этот ответ.
— Что ж, тогда лучше вовсе не быть розой.
Я возвращаюсь к своей книге, но произношу достаточно громко, чтобы он мог услышать:
— А мне нравятся твои шипы.
Они напоминают мне о моих собственных.