Страница 101 из 129
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Я бы никогда не выбросила Ваффлса из окна башни, но мечтать об этом — одно удовольствие, особенно если он, как сегодня утром, рычит без умолку, когда я и так почти не спала. За окном Туман все еще непроглядно черный, когда я просыпаюсь, чувствуя, что лицо прилипло к простыням, — должно быть, до рассвета еще час или два. В голове снова стучит, и мне требуется минута, чтобы, вяло глядя на угасающие в камине угли, вспомнить, что произошло прошлой ночью.
Роуз.
Сердце пропускает удар, когда я тянусь к нему, но кровать пуста, а его сторона холодна.
Со стоном я сажусь и убираю волосы с лица.
— Роуз?
Я оглядываюсь, и мой взгляд падает на прикроватный столик… где лежит открытая «Книга Кастелль». А поверх нее — одинокая роза. Я свешиваю ноги с кровати и подхожу к столу. Это великолепный цветок глубокого, насыщенного красного цвета — цвета порочной страсти.
Осторожно беру его, чувствуя остроту шипов подушечками пальцев. Под розой лежит письмо, написанное на пергаменте, оставленное прямо на книге. Я узнаю почерк Роуза — элегантные, витиеватые каракули, возмутительно напыщенные, даже для принца.
Виола,
К тому времени, как ты достаточно поправишься, чтобы прочитать это письмо, меня уже не будет несколько часов. Уверен, ты будешь в ярости от того, что я ушел, но попридержи коней — твой гнев станет гораздо сильнее, когда ты дочитаешь до конца.
Считай это моим признанием. Я скрывал от тебя определенные истины, которые до сего момента было неразумно и неудобно озвучивать.
К тому же, мне просто не хотелось этого делать. Как ты неоднократно отмечала, я бываю довольно эгоистичен. Даже если бы ты приняла извинения за мой обман — а мы оба знаем, что ты бы этого не сделала — я бы их не предложил. Но я извинюсь за то, каким образом до тебя дойдут эти новости — через письмо, а не из моих уст.
Когда мать приказала мне убить тебя, я пытался, честное слово. Я изобретал всевозможные планы твоего уничтожения — большинство из них подразумевало контакт моей отравленной кожи с твоей. Но как бы сильно я ни пытался вызвать в своем сердце ту же ненависть, которую мать питает к тебе, она подавлялась чем-то иным — другим чувством, которое я не стану обременять тебя называнием.
И тогда я придумал новый план. После своего убийства мать больше не заботится о придворных формальностях. Она жаждет господства, хочет править, имея полный контроль — она скорее жестокая богиня, чем королева. Она набирается сил, и страх Королевства подпитывает ее магию. Теперь есть лишь одна вещь, которую моя мать желает больше, чем твоей смерти, — это власть. И я намерен ей ее дать.
Она совершила ужасную ошибку, создав меня, — ошибку, которая заставляла ее любить и ненавидеть меня всю мою жизнь. В приступе горя она вложила свою магию в землю, сформировав меня, и в процессе утратила ту часть своей силы, которая перешла ко мне. В обмен на твою безопасность я намерен вернуть ей эту магию, дав ту власть, которой она так жаждет.
К моему глубочайшему несчастью, я не могу жить без этой магии, так как именно она создала меня. Так что, боюсь, это прощание, дорогая.
Чтобы у тебя не возникло в твоей умной головке желания остановить меня, скажу: к тому моменту, как ты прочтешь это письмо, будет уже слишком поздно. Все будет кончено до восхода солнца.
Виола, ты свободна, и, как оказалось, это всё, чего я хочу. Поверь, я удивлен не меньше тебя.
Твой, навсегда,
Роуз
Я смотрю на письмо, слова Роуза звенят у меня в ушах.
Роза всё еще у меня в руке. Это мое последнее напоминание о нем — эта колючая, увядающая вещь, прекрасная, но мертвая.
Он обманул меня. И я в таком шоке, что даже не могу злиться.
Всего несколько дней назад я боялась, что Роуз решит убить меня, чтобы спасти себя. Теперь он предлагает свою жизнь за мою. Это больше, чем кто-либо когда-либо делал для меня — опустошающий дар. Он отказался называть то, что между нами, в своем письме, но я знаю. Я чувствую это тоже. И я не позволю ему принести себя в жертву Королеве ради меня, не после того, как он всю свою жизнь провел в ее власти.
Я крепко сжимаю розу, не заботясь о том, что шипы вонзаются мне в ладонь, когда я зажмуриваюсь и позволяю слезам катиться по щекам.
Роуз сказал, что уже слишком поздно, но он не учел, что Святой Ваффлс разбудит меня так рано. У меня может быть достаточно времени, чтобы остановить его. Я должна попытаться.
Я роняю розу на книгу, готовая вылететь из комнаты, но тут мой взгляд цепляется за красное, раздраженное пятно на открытой «Книге Кастелль» передо мной — капли моей собственной крови, упавшие на страницы с шипов розы. Моя кровь… вибрирует, полная жизни.
Я наклоняюсь ближе, наблюдая, как кровь складывается в единственное слово, написанное витиеватым почерком.
Привет.
Я склоняю голову набок. Привет?
Я сдвигаю Святого Ваффлса с его насиженного места на стуле, чтобы сесть перед книгой. Нерешительно беру одну из перьевых ручек Роуза и пишу:
Привет?
Несколько мучительных секунд ничего не происходит, пока мое колено дрожит под столом. Затем появляются новые слова, на этот раз на древнеарагозском.
Сердце — владение зла.
Опять эта чертова поэма. Кажется, это единственное, что книга хочет сказать. Я выпрямляюсь и снова изучаю слова. Есть ли в них какой-то глубокий смысл, который я должна понять? Перевод верный, но ни один перевод не бывает идеальным. Твои переводы слишком «деревянные».
Ладно, я могу быть гибкой. Есть менее известный вариант перевода слова, которое передали как «владение», — «королевство». Я пишу новое предложение в книге, подставляя «королевство» вместо «владения».
Сердце — королевство зла.
Мои чернила впитываются в страницу, но книга не отвечает. Если я ошиблась, снова ли те змеи вырвутся со страниц?
Я кусаю кончик ручки. Сердце. Что может значить, что сердце — это королевство? В этом мало смысла. Но я смотрю на оригинальный язык.
Арагозское слово, означающее «сердце», фонетически звучит похоже на другое слово — Кастелль. У них общий корень. Может ли это быть совпадением, учитывая, что символ Королевства Смерти на обложке? Я пробую заменить слово.
Кастелль — королевство зла.
Это имеет смысл. Чернила погружаются в страницу. Книга молчит.