Страница 4 из 160
ЧАСТЬ I. МИР
Мы должны помнить, что один человек ничем не отличается от другого и что лучше всех учится тот, кто прошел самую суровую школу.
1
В салон очень старого белого школьного автобуса, окна которого закрывала проволочная сетка, а по бокам черными буквами тянулись четыре слова: «МОРСКАЯ ПЕХОТА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ», поднялось пятьдесят человек. Одетые в шорты и сандалии, мы разбрелись по местам и расположились наедине со своими сумками. Некоторые попивали кофе из бумажных стаканчиков, другие стали разворачивать принесенные с собой газеты. Я как раз занял место в конце салона, когда автобус с грохотом завелся и через открытые окна повалили клубы выхлопных газов.
В первом ряду сидел второй лейтенант, выглядевший с иголочки в своем форменном плаще и униформе цвета хаки. Он только что окончил Школу кандидатов в офицеры и должен был сопровождать нас в часовой поездке на базу морской пехоты в Куантико, штат Вирджиния. Вскоре после того, как мы отъехали от вербовочного пункта, он встал в проходе и повернулся к нам лицом. Я ожидал приветствия, шутки, подбадривания.
— Честь, мужество и преданность — главные ценности морской пехоты! — прокричал лейтенант, перекрикивая шум двигателя. Он говорил явно по заученному шаблону, но в то же время совершенно искренне. — Если вы не сможете быть честными в Школе кандидатов в офицеры, то как Корпус может доверять вам руководить людьми в бою?
В бою. Я окинул взглядом металлический салон автобуса и с удивлением увидел, что люди либо читают, либо притворяются спящими. На вопрос лейтенанта никто не ответил. Он продолжал стоять в проходе и смотрел на нас, и я автоматически сел чуть прямее. Офицер был моим ровесником, но выглядел совершенно иначе. Конечно, у него были короткие волосы и более широкие плечи, но дело было не только в этом. Было в нем что-то еще, какая-то особенность, что-то в выражении его лица — его челюсти или бровях, — что заставляло меня чувствовать себя неловко.
Я отвернулся к окну, чтобы не встречаться с ним взглядом. Рядом с нами по дороге ехали семьи, направлявшиеся к озеру или на пляж. Дети с наушниками глазели на нас, наверняка удивляясь, что это за неудачники ездят в школьном автобусе летом. Девушка, ехавшая в открытом джипе, встала и начала задирать футболку, пока ее не оттащил назад смеющийся приятель. Они помахали нам и пронеслись мимо. Я подумал о своих друзьях, проводящих летние каникулы в Нью-Йорке и Сан-Франциско, работающих в кондиционированных офисных небоскребах и веселящихся по ночам. Глядя сквозь проволочную сетку на яркий день, я подумал, что именно так, должно быть, выглядит поездка в Синг-Синг[1], и задался вопросом, почему и зачем я оказался в этом автобусе.
Я поступил в Дартмут[2], намереваясь пойти в медицинскую школу. Провал на уроке химии пробудил во мне любовь к истории, и в итоге я стал специализироваться на классической литературе. К лету 1998 года мои одноклассники подписывали шестизначные контракты в качестве консультантов и инвестиционных банкиров, но я не понимал, по каким вопросам мы, двадцатидвухлетние выпускники, можем консультировать. Другие отправлялись на юридический или медицинский факультеты, чтобы еще несколько лет читать вместо того, чтобы жить. Но меня все это не привлекало. Мне хотелось отправиться в большое приключение, проявить себя, послужить своей стране. Я хотел делать что-то настолько сложное, чтобы никому и никогда не пришло в голову прикалываться надо мной. В Афинах или Спарте мое решение было бы простым, но мне казалось, что я родился слишком поздно. В мире больше не оставалось места для юноши, который хотел носить доспехи и убивать драконов.
В Дартмуте поощряли отклонения от протоптанной дорожки, но только для того, чтобы присоединиться к таким организациям, как Корпус мира или «Учить для Америки»[3]. Мне же хотелось чего-то более преобразующего. Чего-то, что могло бы убить меня — или сделать лучше, сильнее, способнее. Я хотел стать воином.
В моей семье не было особый военных традиций, хотя мой дед по материнской линии, как и многие представители его поколения, служил во время Второй мировой войны. Он был офицером ВМС в южной части Тихого океана, и его корабль, эскортный авианосец «Натома Бей», сражался в Новой Гвинее, заливе Лейте, на Иводзиме и Окинаве, часто поддерживая силы вторжения морской пехоты на берегу. Как гласит семейная история, всего за два месяца до окончания войны, 7-го июня 1945 года, в 06:35, японский камикадзе врезался в полетную палубу «Натома Бей». Взрыв проделал в стальной обшивке дыру длиной двадцать и шириной двенадцать футов; осколки изрешетили тело моего деда. Моя мама вспоминает, как спустя двадцать лет он все еще извлекал из себя кусочки металла из своего тела. Часть этих осколков он переплавил в счастливую подкову, которую с большой гордостью показывал мне в детстве.
Отец мой был призван на срочную военную службу в 1968 году. В то время, как большинство его сослуживцев отправилось во Вьетнам, он получил приказ о переводе в Агентство безопасности Армии США[4]. Он провел год в немецком Бад-Айблинге, перехватывая радиопередачи стран Восточного блока в ожидании, когда Советы пройдут через Фульдский коридор[5]. Он закончил Школу кандидатов в офицеры как раз в тот момент, когда президент Ричард Никсон начал сокращать армию, и воспользовался правом досрочного увольнения, чтобы поступить в юридический колледж. Однако мой отец гордился тем, что был солдатом.
Во время учебы на первом курсе в Дартмуте, из сухопутных войск мне пришло письмо, в котором было обещано оплатить учебу в аспирантуре. В аналогичных письмах, полученных от ВМС и ВВС, было обещано то же самое, плюс содержалось обещание дополнительно обучить специальным навыкам и отправить на специальную подготовку. Корпус морской пехоты не обещал ничего. В то время как другие виды Вооруженных сил перечисляли преимущества своих родов войск и служб, Корпус спрашивал: «Есть ли у вас то, что нам нужно?». Поэтому я решил: если я собирался служить в армии, то должен был стать морским пехотинцем.