Страница 104 из 160
Мое внимание привлекло движение вдали, и я выпрямился, опираясь на кирку и вытягивая шею, чтобы лучше развидеть — пять человек перед позицией группы Ловелла, идут по направлению к нам. Два морских пехотинца выдвинулись навстречу им, с оружием наготове. Я надел бронежилет и последовал за ними. Подойдя ближе, я увидел, что две женщины тащили что-то, завернутое в одеяла. За ними трое мужчин тянули еще один сверток. По всему Ираку к нам подходили деревенские жители, прося лекарства от своих болезней, но это казалось чем-то другим. Я ускорил шаг и увидел доктора Брайана с аптечкой на плече, бегущего к иракцам, которые все еще находились на расстоянии футбольного поля от меня. Я начал бежать.
К тому времени, когда я добежал до людей, Брайан развернул свертки, и я увидел двух мальчиков-подростков. Братьев. У старшего была пулевая рана в ноге, застывшая кровь покрывала его икру и лодыжку. Лицо же младшего мальчика я увидел еще до того, как заметил его рану. Он напоминал тело, которое я видел в Главном госпитале округа Колумбия — бледно-зеленый воск. Цвет показывал, сколько жизни уже утекло из четырех пулевых отверстий в его животе. Мать и бабушка мальчиков склонились над ними, в нескольких шагах от них стоял их отец. Они не проявляли никаких эмоций.
Брайан в течение нескольких секунд осмотрел раны и объявил, что они были нанесены пулями калибра 5,56-мм. Единственные такие пули в Ираке были у американцев, а единственными американцами там были мы. В ужасе я вспомнил о нашем нападении на аэродром несколькими часами ранее. Все стало на свои места. Это были не винтовки, а пастушьи посохи, не вспышки выстрелов, а Солнце, отражающееся в лобовом стекле. Бегущие верблюды принадлежали этим мальчикам. Мы застрелили двух детей.
Взвод приступил к действиям. Две разведгруппы взяли на себя обеспечение охранения, а доктор Брайан занялся мальчиками. Он провел сортировку и сначала занялся ранениями в живот. Раскрыв свою аптечку, он извлек капельницы и пакеты с физиологическим раствором, одеяла, ножницы и марлю. Я наклонился, чтобы помочь, но невольно отшатнулся, когда кровь просочилась в мои перчатки, превратив зеленый цвет в черный. Желание помочь было непреодолимым. Этого не должно было случиться, я должен был исправить ситуацию! Док Брайан мягко напомнил мне, что я могу быть более полезен иным способом.
— Сэр, мы все контролируем. Можете ли вы позвать доктора Обина и попробовать организовать эвакуацию по воздуху? Скажите им, что у нас «срочная хирургическая ситуация».
Я ожидал, что все остальные будут испытывать то же чувство срочности, что и мы, но я ошибался — когда я вбежал в штаб роты, и, задыхаясь, объяснил, что произошло, капитан просто сказал, что решение о помощи детям не в его компетенции. Спорить с ним не было времени, я отправился дальше. В тени палатки штаба батальона, копаясь в сухом пайке, сидел майор Бенелли.
— Сэр, у меня на позициях два раненых ребенка. Мы ранили их во время штурма сегодня утром. Мой санитар делает все, что может, но одному из них требуется срочная хирургическая помощь.
Майор пожал плечами.
— И что?
Я снова объяснил, что мы начали атаку сразу после того, как поступил приказ, что весь персонал на поле боя был объявлен вражеским. Мы видели людей, вспышки, возможно, винтовки, и открыли огонь. Но это были не солдаты. Мы застрелили двух детей, и теперь по крайней мере один из них истекал кровью на глазах у моего взвода.
— Полковник спит. Просто скажите им, чтобы они возвращались в свой дом. Мы не можем им помочь. — Отпустив меня, он вернулся к своей еде.
Мое зрение сузилось до туннеля; не было никакого четкого, клинического объяснения тому, что я чувствовал и что мне хотелось сделать. Мне хотелось заявить майору, что мы американцы; что американцы не стреляют в детей и не оставляют их умирать; что солдаты моего взвода должны иметь возможность смотреть на себя в зеркало до конца своих дней. Я хотел, чтобы он вышел и прижал руки к груди ребенка, чтобы остановить кровь, которая ритмично хлестала из ран. Мне хотелось схватить голову майора руками и скрутить ее.
Но времени не было. Я все еще был обучен принимать решения старших офицеров, независимо от их глупости, преступности или бесчеловечности. Поэтому я ушел и нашел батальонного врача, лейтенанта ВМС Алекса Обина, и быстро проинформировал его. Обин широко раскрыл глаза. Схватив свое снаряжение, он пошел к доктору Брайану, а я вернулся в штаб батальона. Нам все еще нужно было разрешение на эвакуацию ребят, а я не мог сделать это самостоятельно. Бенелли ухмыльнулся, когда я подошел снова.
— Полковник еще спит, лейтенант. Я не буду его будить и не буду подвергать опасности американцев, чтобы эвакуировать этих раненых. Разбирайтесь с этим самостоятельно.
Трещины в моем доверии становились все шире, превращаясь в пропасти, наполняющиеся страхом и яростью, горем и сожалением. Я чувствовал себя беспомощным, но я не был бессильным. В моих руках была винтовка. Я мог бы застрелить этого ублюдка, мог бы удерживать его в заложниках, пока он не вызовет вертолет. Но в моей голове оставалось достаточно здравомыслия, чтобы остановиться. Это был один из тех моментов, о которых мне говорили, что я столкнусь с ними. После всей той подготовки, всего того раздувания эго и опьянения властью, которые сопутствовали службе в морской пехоте, вот оно и наступило. Мое собственное испытание на лидерство. Я вернулся во взвод.
Наши ценности оказались перевернуты вверх тормашками, и это угрожало нас уничтожить. Хорошие морские пехотинцы были отправлены на глупую задачу, регулируемую безрассудными правилами ведения боевых действий, а теперь их бросили на произвол судьбы, чтобы они понесли последствия чужих ошибочных решений. Я подумал о бесчисленных невинных гражданских лицах, которые, должно быть, были убиты артиллерийскими и авиационными ударами за последнюю неделю. Разница заключалась только в том, что мы не остались, чтобы увидеть последствия этих ударов. Наши действия были выставлены напоказ, а командная иерархия перекладывала ответственность на самых молодых и уязвимых солдат.