Страница 44 из 52
Гидеон вспыхнул. Он рванулся вперёд и замахнулся для пощёчины. Он вспомнил, как в старых романах смывают оскорбление. Но рука прошла сквозь лицо Эдварда, как сквозь дым. Эдвард стоял на прежнем месте и тихо смеялся:
— Ты даже не можешь коснуться меня… Я для тебя недосягаем, как жемчуг для свиньи. Впрочем, чего ещё ждать от кошколюба!
— Что ты сказал?!
— То, что слышал, любитель пушистых хвостов! Ты настолько жалок, что не способен найти себе даже простолюдинку, а лишь жалкую тварь… Это хуже скотоложества.
Гидеон стоял, тяжело дыша.
— Ты меня слушал недостаточно внимательно, Эдвард, — сказал он, опустив глаза. — Я же сказал, что я не обезьяна и не свинья… Я — лев! И моя невеста принадлежит этому роду. И всякий, кто смеет оскорблять мою даму, будет иметь дело не с джентльменом, а хищным зверем!
Он оскалил зубы, обнажая звериные клыки. Его парик обратился гривой, зрачки стали вертикальными, из пальцев вылезли когти. Гидеон громогласно зарычал, а Эдвард в ужасе сжался в кресле. Лев прыгнул. Когда всё стихло, Гидеон стоял на четвереньках среди клочьев серебристого шёлка и растрёпанного парика. Он тяжело дышал, а из пасти капала тёмная жидкость.
***
Дом деда стоял на краю пустоши, и ветер всегда завывал в щелях, а по вечерам пахло вереском и дымом. Робин сидела на низкой скамье у очага, а напротив, в кресле с высокой спинкой, сидел дед. Мужчина с обветренным лицом и глазами цвета серого гранита. Он курил трубку возле камина и смотрел на неё с той спокойной мудростью, которая всегда унимала её тревоги в детстве.
— Я присмотрел тебе хорошего мужа, Робин, — он выпустил колечко дыма. — Кузнец из соседней деревни. Парень крепкий, добрый, руки золотые.
Робин почувствовала, как внутри поднимается знакомая горячая волна упрямства. Она вскинула голову и посмотрела деду прямо в глаза:
— Я не хочу замуж, деда. Ни за кузнеца, ни за фермера…
— Тебе эсквайра подавай? — пыхнул трубкой старик.
— Нет, я вообще ни за кого не хочу замуж!
— Ну так нельзя, сама понимаешь. Без мужа быстро обнищаешь. А тот и вовсе опустишься, станешь воровкой.
— А как же старая Агнесс?
— Так она ведьма. У нее муж сам Дьявол.
— Пусть и у меня такой муж будет… Всё лучше, чем эти.
Дед пристально заглянул ей в лицо. А потом засмеялся:
— Ух и норовистая… Вся в бабку. Она тоже меня едва терпела. Бывало, тянусь к ней приласкать, а она как плюнет. Так и любила меня при этом. Плюнет, а потом говорит… ну давай, старый мерин… М-да…
Дед прервался, поняв, что сболтнул что-то лишнее при девочке. Он выпустил целое облако дыма. Оно заволокло Робин, словно туман. Дед исчез, Робин была теперь не в его доме, а где-то в торфянике. Зло ухал филин. Вдалеке кто-то протяжно выл.
— Дед! — закричала Робин. — Дед, ты где?!
Ответом была тишина. Она шла, наступая ногами в грязь, звала то деда, то мать, то отца, то братьев… Но никто не отвечал. Она была одна, вокруг никого. Только злая серая ворона на ветви дуба.
— Теперь понимаешь, какова цена этой жизни? — каркнула она.
Робин вздрогнула и перекрестилась.
— Ну и дурочка… Если захотела Его в жены, так забудь о кресте!
— Я и его не хочу! — крикнула в ответ Робин. — Я сама проживу! Я выжила во время чумы! Я победила одна целую банду лондонских крыс!
— И где ты сейчас?
— Тут! Где мне еще быть?
— Ты на ноги свои глянь, дуреха! — гортанно засмеялась ворона и сорвалась прочь, тяжело взмахнув крыльями.
Робин посмотрела вниз и с ужасом увидела, что она уже по колено в болоте. Она дернулась, бесполезно. Трясина засасывала, дошла уже до груди. Робин захлебнулась грязью, выплюнула её и зарычала от бессильной ярости. Ворона возникла из тумана, сгустилась темным облачком у нее на плече:
— Одна не выберешься.
Робин не стала спорить. Она просто наклонила голову, схватила себя обеими руками за спутанные чёрные волосы и рванула вверх с такой силой, будто хотела оторвать себе скальп.
Что-то хрустнуло. В плечах вспыхнула острая боль. Но тело медленно, с мерзким чавканьем, начало подниматься из болота. Она тянула себя за волосы, скалясь от боли и злости, пока наконец не вывалилась на твёрдый край трясины.
Робин лежала на животе, тяжело дыша, вся чёрная от грязи. Потом медленно подняла голову и посмотрела на ворону:
— Я же сказала, — прохрипела она. — Сама.
Ворона зло каркнула и снова исчезла во мгле. Туман вокруг начал редеть. А Робин всё ещё лежала, сжимая в кулаках собственные волосы, и тихо, хрипло смеялась.
***
Бланш лежала головой на коленях Арабеллы, старухи с густыми чёрными волосами, в которых уже ярко проступали седые пряди. Её пальцы, унизанные кольцами и перстнями, медленно, привычно гладили голову Бланш, будто та всё ещё была маленьким котёнком.
— Зачем ты сделала меня человеком? — тихо спросила девушка.
— Потому что очень тебя полюбила, — ответила Арабелла, почесывая Бланш за ухом. — А кошке нельзя ничего завещать. Ни особняк, ни деньги, ни даже право жить в этом доме. Судьи просто забрали бы всё. А родственнице — можно. Я хотела, чтобы тебе было где жить.
Бланш закрыла глаза:
— Цена слишком велика.
Арабелла слегка наклонила голову, удивлённо приподняв брови:
— Неужели в человеческой жизни нет ничего хорошего?
— Нет, — просто ответила Бланш. — Ничего.
— Ты подумай, маленькая… Подумай хорошенько…