Страница 10 из 80
И оставался у него ровно один выход. Где-то там, в этой большой, шумной, полной Охотников Вселенной, всё это время вечно тлел его собственный огонь… Огонь подло украденный, выдранный из него живьём! Нужно вернуть его, чтобы набрать хоть на часть от былого и тогда можно будет либо бежать по-настоящему, либо спрятаться так, чтоб вовек не сыскали, либо снова замуроваться в каком-нибудь мёртвом камне на новую тысячу лет. Без Истинного Огня он был никем и ничем. А Огонь у него был только один, и жил он теперь в чужой груди.
Пиррон закрыл глаза и потянулся вовне. Осторожно, как нищий тянет руку, стыдясь собственной слабости. Он позвал не голосом, он просто затребовал свою кровь, как хозяин требует то, что принадлежит ему по праву Первого пламени. И кровь откликнулась… Ну, ещё бы она не откликнулась!
— Слушаюсь, повелитель.
Из свёрнутого пространства, покорно и тупо, как телёнок на верёвке, вывалился… человек. Седой, помятый, пропахший до неприличия дорогим вином, с лицом старого пьяницы, повидавшего слишком многое в своей жизни. Смертный сосуд. Кувшин, в который тот вор когда-то слил ворованный дар Истинного Пламени, и запечатал энергией своих Печатей. Его Истинного Пламени!!!
Пиррон смотрел на человека и не сразу понял, чего в нём сейчас было больше — брезгливости или радости. Ведь по факту, перед ним сейчас стоял он сам: его Пламя, зашитое в чужое тело, прожившее в нём века и нахватавшееся за это время человеческого дерьма… Забавно! Огонь научился пить алкоголь, чтобы не сойти с ума. А ведь этому он сам, Пиррон, когда-то так и не смог научиться.
— Иди сюда, — сказал он беззвучно. — Ты слишком долго был вне дома.
Сосуд шагнул, и Пиррон запустил в него энергетические щупальцы в самую душу, туда, где под Печатями древнего врага тихо и ровно горел его собственный украденный свет, после чего тут же начал тянуть его обратно…
— Э-э, слышь, ты, головешка! Руки убрал быстро!!!
Сосуд подал голос так внезапно, что Пиррон едва не выпустил добычу. Сосуд, оказывается, не лишился воли, как был должен по его зову и сейчас яростно сопротивлялся его влиянию — живой, пьяный и наглый, но несгибаемый, сейчас противостоящий ему, Владыке Истинного Пламени, который… растерял где-то всё своё былое Величие…
— Печень мою не трожь, она у меня одна такая уникальная! И огонёк тоже уже не твой! Обвыкся он тут, прижился. В жопу иди!
— Тихо, — поморщился Пиррон и надавил.
Воля смертного хрустнула и рассыпалась, как осколки льда, но до конца не растаяла, и это было более чем странно! Она огрызалась даже раздробленная, больно жгла, защищаясь, упрямая и глупая, и Пиррон с неудовольствием понял, отчего вор выбрал именно этот сосуд. Не за его силу, а за его характер! Точнее, за тупое, животное упрямство! И, надо признать, не прогадал. Огонь-то в нём был его собственный, а вот воля была чужой, человеческая, и она не прогибалась, вопреки всему. И Пиррон её возненавидел. Пиррон тосковал по своему Пламени, но оно не стремилось вернуться обратно.
Пиррон тянул, и вместе с Огнём в него текли обрывки воспоминаний сосуда, налипшие на пламя, как копоть. Дети. Много детей. Смех за длинным столом. Какая-то девчонка с волосами цвета пламени, яркая и красивая…
Пиррон на мгновение замер, распознав и в ней свою кровь. Его Пламя, раздробилось и разбежалось искрами по мирам, заняв другие человеческие тела. И их было больше, чем одна, и где-то далеко они горели все разом, сами не зная, чьё это в них Пламя…
— Надо же, — прошелестел он почти удивленно. — Потомство? Тупой дурак! Кто же так разбрасывается своей силой?
Голод шевельнулся в нём… Знакомый, жадный, тот самый, что когда-то его и погубил. Потому что вот с этого всё и началось, если уж совсем начистоту. Хотя Пиррон давно разучился быть честным даже с собой, но это было фактом.
Сначала ты просто самый сильный. Потом Огня становится слишком много, и уже не ты им управляешь, а он тобой. И в один прекрасный день ты просыпаешься над остывающей золой того, что ещё вчера было населённым миром, и даже не помнишь, что произошло. Миров он сжёг столько, что давно перестал считать; он их и не помнил — их помнил огонь, не он.
А потом за ним пришли…
Тут память рвалась в клочья, и Пиррон был этому даже рад. Охотники. Кто-то, кто гнал его через века, миры и эпохи с тупым, нечеловеческим упорством, но он ускользал каждый раз, он был хитёр, он был умен, он всегда, всегда уходил, и всё равно за спиной снова слышался этот мерзкий запах Кодекса. И, в конце-концов, его догнали…
И вот тут в памяти у него снова образовывалась выжженная дыра, потому что лица погубившего его врага он не помнил. В его памяти там, где должно было быть лицо его губителя, зияла дыра, голубого цвета, как-то заклинание, которым этот вор его ударил. Он помнил только небо чужого мира, что раскололось надвое, и планету, которая на его глазах пошла трещинами и рассыпалась в щебень и пыль, что до сих пор, наверное, кружит там, у той рыжей соседней планетки. Странно, но при почти полном отсутствии памяти, он помнил название той планеты, где его наконец-то догнал Охотник и где он принял свой последний бой… Фаэтон… Какое дурацкое название!
А ещё он помнил ту единственную, невыносимую секунду, когда чужая рука вошла в его душу и выдрала кусок его самого живьём, с корнем! Долбанный Душелов! Он вырвал кусок его Истинного Пламени! Кусок самой его сути!!!
Тогда он всё же сбежал, использовав свой туз в рукаве. Превратившись в жалкий огрызок, тень самого себя, но всё же сбежал. А вор остался парить над взорванным миром и кажется, сам удивился тому, что натворил. Потому что за его спиной, у той самой соседней голубой планетки, в её небе один за другим начали открываться Разломы…
Что было дальше, Пиррона уже не касалось. Он забился в свою звезду и уснул на целую вечность… ну, почти на вечность, на какую-то жалкую тысячу лет, и всё это время его украденный Огонь жил чужую жизнь: воевал, любил, спивался и растил детей.
Но теперь он вернулся домой и снова будет принадлежать ему!
— Не выйдет у тебя нихера, — вдруг сказал сосуд тихо и устало, уже без прежней наглости. — Я, знаешь ли, тоже не первый век живу и одну вещь понял точно. Огонь сам решает гореть ему или нет и где ему гореть. Его нельзя заставить, с ним можно только попытаться подружиться. А ты этого так и не понял. Оттого и превратился в долбанную головешку. Урод…