Резонанс

Адриана сразу подходит ближе, просовывая руку под мою. Её тело напряжено, но она не отпускает. Она держит голову опущенной, пока они выводят нас, её плечо прижато к моему боку, будто она удерживает меня на ногах одной лишь силой воли.

— Такая красивая пара, — шепчет другой мужчина, когда нас толкают к гостевому дому. — Вам стоит быть осторожными с тем, что вы здесь едите.

Я смеюсь под нос. Это выходит сломано и невнятно.

— Еда, вода, — лениво продолжает он. — Всё может вырубить вас. Несчастные случаи случаются. — Его взгляд скользит по Адриане так, что моё зрение краснеет. — Мы бы не хотели, чтобы вы пропустили… визит. Уверяю вас, это было бы запоминающимся, сладкая.

Адриана отшатывается.

Они смеются, оставляя нас у двери.

Внутри я едва добираюсь до ванной, прежде чем начинаю раздеваться, руки трясутся слишком сильно, чтобы быть полезными. Я включаю душ и прижимаюсь лбом к плитке, дыша сквозь вращение.

Боль ушла. Водка сделала своё дело.

Адриана присоединяется ко мне без слов, вставая под струю и направляя меня полностью под воду. Розовое стекает в слив, пока она смывает кровь с моих рук, рёбер, плеч. Она снова плачет.

— Мне так жаль, — шепчет она, осторожно оттирая. — Джуд… мне так жаль.

Я закрываю глаза и позволяю ей делать это. Позволяю себе удерживаться на ногах тёплой водой и единственными знакомыми руками, которые у меня остались.

Когда мы наконец заканчиваем, мы одеваемся в тишине. Спортивные штаны и футболка на мне, пижама на ней. Мы замечаем, что ужин доставили, он стоит на обеденном столе. Но никто из нас не двигается, чтобы прикоснуться к нему.

— Мне нужно кое-что тебе сказать, — внезапно говорит она.

Я стону, потирая лицо. Мне нужна доза. — Не сейчас. Пожалуйста.

Она встаёт на моём пути. — Нет. Я больше не могу это скрывать. — Её руки трясутся. — Ты возненавидишь меня, — говорит она. — Ты уже ненавидишь, но… это будет хуже.

Я щурюсь на неё, комната покачивается. — Выкладывай, Адриана.

Она выравнивает дыхание. — Ты никогда никого не убивал в Лос-Анджелесе, Джуд.

У меня пустеет грудь. — Что? — ровно спрашиваю я.

— Нолан подстроил это, — шепчет она. — Всё. Тело. Улики. Угрозы. Ты никого не убивал — ему просто нужно было, чтобы ты верил, что убил. Чтобы контролировать тебя.

Мой мозг щёлкает, и моё тело двигается быстрее, чем мысли успевают догнать. Я вжимаю её в стену, предплечье у её головы, грудь вздымается, когда я загоняю её в угол. — Ты хочешь сказать, что вся моя грёбаная жизнь, — рычу я, — была основана на лжи?

Она зажмуривается, испуганная. — Джуд —

Я бью кулаком в стену рядом с её головой. Штукатурка трескается, боль взрывается в костяшках. — Я стал этим, — выдавливаю я, голос ломается, — потому что вы, ублюдки, мне солгали?

Я снова бью в стену. И снова. Затем мои силы иссякают, и я падаю вперёд, лбом на её плечо, неконтролируемые рыдания вырываются из меня. Моё тело складывается внутрь себя, небоскрёбы рушатся, ничего не остаётся перед лицом полного разрушения.

Мне было двадцать. Я был напуган. Я думал, что я убийца. Я… мог бы уйти. Я мог бы быть свободным.

Всё было ложью.

Ложь, ложь, ложь —

Когда я наконец отстраняюсь, моё лицо разбито. Её не намного лучше. Мы смотрим друг на друга, как незнакомцы, пережившие одну катастрофу. Я отворачиваюсь, прежде чем она успевает сказать что-то ещё, и направляюсь в гостиную. Мне нужен мой грёбаный набор. Сейчас. Я трясущимися руками открываю его, отчаянно нуждаясь в чём-то, в чём угодно, что утянет меня вниз и заставит это всё, блядь, остановиться. Когда игла входит и героин заливает вены, одна мысль крутится безостановочно...

Я стал грёбаным монстром ни за что.

Я не осознаю, что стою, пока уже не качаюсь. Комната наклоняется вбок, стены дышат взад-вперёд, как в тот раз, когда я съел слишком много грибов, и что-то горячее и кислое ползёт по горлу. Желудок сжимается так сильно, что я задыхаюсь. Я шатаюсь вперёд, босые ноги шлёпают по полу, плечо врезается в дверной косяк.

— Джуд—? — Голос Адрианы мгновенно взлетает. Позади слышны панические, беспорядочные шаги. — Эй, что случилось? Ты принял слишком много? Поговори со мной —

— Я в порядке, — рявкаю я, даже когда зрение сужается. — Я сказал, я —

Я не добираюсь до унитаза. Я падаю на колени вместо этого, руки упираются в холодную плитку, когда моё тело полностью предаёт меня. Тошнота накатывает, и меня выворачивает резко, весь позвоночник выгибается, когда желчь и водка выжигают путь наружу. Горло сводит, слёзы выступают на глазах, пока желудок продолжает сокращаться, даже когда больше нечего отдавать.

Руки Адрианы бесполезно парят у моих плеч. — О боже, Джуд —

— Я сказал тебе, — давлюсь я, снова задыхаясь. — Это не передозировка.

Я не знаю, почему это так много для меня значит. Не то чтобы это теперь имело значение, блядь. Пот выступает на спине, кожа холодная и липкая. Героин как масло в венах. Он притупляет боль в рёбрах, плечах и тех местах, где они причинили мне боль ранее. Но он не касается того, что происходит в моей голове. Мои мысли начинают зацикливаться, пропуская, как заевшая пластинка.

Ложь.

Ложь.

Ложь.

Я внезапно смеюсь — уродливый, дикий звук, который, кажется, исходит не от меня. Это пугает меня. Адриана замирает позади, в ужасе.

Я прижимаюсь лбом к краю унитаза, тяжело дыша. Комната, кажется, сжимается, сердцебиение ревёт в ушах. Моё отражение смотрит на меня из стекла душа — бледное, с пустыми глазами, расширенными зрачками. Незнакомец.

Призрак.

— Я разрушил свою жизнь, — говорю я, и мой голос звучит далёко. — Я разрушил её ни за что. Я оставил её... ни за что.

Ещё одна волна тошноты, но на этот раз ничего не выходит. Моё тело просто бесполезно содрогается, мышцы сводит, горло горит. Я смеюсь снова, острее на этот раз, потому что, конечно, даже моё тело не знает, что делать с правдой.

Адриана приседает рядом теперь, ближе.

— Я не знаю, кто я, — говорю я. Слова выливаются, прежде чем я успеваю остановить. — Я построил всё на этом. Каждый выбор. Каждое пиздецовое дело, которое я сделал, чтобы выжить. А теперь ты говоришь мне, что всё было —

Мой голос ломается. Сильно.

Я бью кулаком по плитке. Раз. Два. Это не болит так, как должно. Это пугает меня больше, чем если бы болело. — Я стал монстром, — шепчу я, смеясь и плача одновременно, моя грудь разрывается нахрен. — Ни за что.

Я не могу перестать повторять.