Реквием

Я заставляю голос оставаться ровным. — Я не могу этого сделать.

Его лицо искажается, будто я только что ударил его ножом. — Тогда убирайся, — хрипит он, отворачиваясь от меня, будто больше не может даже смотреть на меня. — Ты бесполезен.

Это больно. Но я позволяю этому быть, потому что он прав. Я — часть причины, по которой он здесь. Я не выступил против Нолана, Адрианы или даже Алексея. Я ничего не сделал, когда он нуждался во мне. Я виню себя, что бы мне ни говорили. Я слишком боялся, что меня заставят пройти через ломку и снова захотеть умереть. Поэтому я трусил, позволяя моему лучшему другу быть втянутым в грёбаный ад. Я никогда не прощу себе этого.

Я сажусь на край кровати, и на секунду слышен только неровный звук дыхания Джуда. Образ его передозировки вспыхивает в моём сознании, когда его дыхание просто остановилось и отказалось работать. Мне было так страшно.

— Я не, — бормочет он.

Я смотрю на него. — Не что?

— Я… — Его голос снова ломается. — Я не хочу быть здесь. Майк, я устал. Я так, блядь, устал.

Это бьёт сильнее.

Я медленно выдыхаю, наклоняюсь вперёд и опираюсь предплечьями на колени. — Ты не можешь сдаться, — тихо говорю я. — Потому что я люблю тебя. Всегда любил. Ты знаешь это. Мы прошли через ужасное дерьмо, которое люди никогда не смогут даже представить.

Тишина.

Затем внезапно он бросается вперёд. Цепь с треском натягивается, когда его рука хватает мою рубашку. И он прямо здесь, в моём пространстве, сжимая меня. Его пальцы впиваются в ткань, будто он не знает, хочет оттолкнуть меня или притянуть ближе. Я вижу колебание в его тёмных глазах.

На долю секунды я думаю, что он снова ударит меня. Я не двигаюсь. — Давай, — говорю я под нос. — Если тебе это нужно.

Его рука сжимается, его глаза впиваются в мои так, будто внутри него идёт война, и он проигрывает. — Остановись… — давится он, но это не ко мне.

Это к себе.

Его хватка ослабевает, затем снова крепчает.

Я смотрю на камеру, поднимая обе руки в знак капитуляции, чтобы показать ему, что я не угроза. И чтобы показать Хизер, Эмме и Рэйфу, что я в порядке и не надо вмешиваться. Моё сердце колотится, когда я смотрю в глаза моего лучшего друга, такие измождённые и измученные…

Его лоб падает на моё плечо, всё его тело складывается, когда сломанный звук вырывается из него. Это дикая и жестокая боль, просто разрывающая всё его тело.

— Я не могу… — задыхается он, вцепляясь в меня теперь, пальцы впиваются. — Я не могу этого сделать, я не могу, блядь. Майк…

Я не колеблюсь. Я притягиваю его, одна рука плотно обхватывает его спину, другая поднимается, чтобы поддержать затылок, как я делал сотни раз раньше. Как будто нам снова двадцать три, и мир ещё не уничтожил его. Физическое и психическое истощение, которое вызывает ломка, — это то, что большинство людей не понимает. Это причина, по которой многие не выживают.

— Я держу тебя, — тихо говорю я. — Пожалуйста, прими это, Джуд.

Он замирает, обдумывая.

— Это так помогло мне, — говорю я. — Ты знаешь меня, хорошо? Давай.

Он издаёт разбитый смех в моё плечо, который превращается в рыдание. — Я ненавижу тебя, — бормочет он.

Я тихо выдыхаю. — Ага, ну, я тоже тебя немного ненавижу сейчас.

— Я не знаю.

Моя грудь полна давления, но я держу голос ровным. — Я никуда не уйду. — И я серьёзно. Я больше никогда не покину его сторону. Чёрт, я куплю дом для всех нас, чтобы нам жить вместе, чтобы мне никогда не пришлось жить без него. Моя родственная душа. Моё всё, блядь.

Его тело продолжает трястись, пот пропитывает обе наши рубашки. Время от времени он напрягается, будто собирается снова оттолкнуть меня, но не делает этого. Но я не двигаюсь и не говорю какое-то время, потому что знаю, что одно это уже прогресс.

В конце концов я тянусь за бутылкой воды свободной рукой и прижимаю её к его боку. — Отпей.

Сначала он не отвечает. Затем, медленно, он делает то, что я прошу. Его рука дрожит, поэтому я помогаю ему удержать её. Когда он заканчивает, его тёмные глаза изучают моё лицо. — Давай, — бормочет он.

Я приподнимаю бровь. — Субоксон?

Он кивает. — Пожалуйста, мне нужно, чтобы эта боль ушла. Я хочу умереть.

Я тяжело сглатываю, вспоминая все те разы, когда слышал, как он это говорит. И тот раз, когда мы оба почти умерли вместе в номере отеля от передозировки. Иногда я задаюсь вопросом, не умер ли я и не вынужден ли жить в этом аду. Может быть, он на самом деле не страдает так. Может быть, с ним всё в порядке и он в покое.

Вероятно, нет.

— Хорошо. — Я лезу в карман за субоксоном. — Хорошо, — тихо повторяю я, больше чтобы успокоить себя, чем что-то ещё.

Лоб Джуда касается моей ключицы с каждым неровным вздохом. Он трясётся так же сильно, как и раньше, возможно, даже сильнее теперь, когда позволил себе это почувствовать.

— Эй, — шепчу я, сдвигаясь достаточно, чтобы он мог видеть таблетку в моей руке. — Посмотри на меня на секунду.

Он не смотрит. Его глаза плотно зажмурены, челюсть сжата.

— Джуд.

Его глаза наконец открываются, влажные и расфокусированные сначала, прежде чем они останавливаются на таблетке в моей руке. — Это не сделает хуже?

— Нет, — говорю я ему. — Это поможет.

Он смотрит на неё так, будто она может укусить.

— Эй, — говорю я снова. — Ты в порядке. Никто тебя не останавливает. Ты можешь принять, или нет.

Его плечи слегка опускаются, будто что-то в нём наконец сдаётся. — Хорошо, — шепчет он.

Я осторожно двигаюсь, направляя его обратно достаточно, чтобы он сидел, а не полу-рухнул в меня. Он качается, его тело с трудом подчиняется.

— Легче, — бормочу я, держа одну руку твёрдо на его спине.

Его рука поднимается. Или… пытается. Она так сильно трясётся, что едва доходит до половины, прежде чем бесполезно падает обратно на колени.

— Блядь, — выдыхает он, разочарование мелькает на его лице. — Я не могу…

— Я держу тебя.

Я не делаю из этого события. Я просто беру его руку в свою и мягко вкладываю таблетку в его ладонь.

Его пальцы дёргаются и трясутся, отказываясь смыкаться вокруг неё.

— Ты сможешь это сделать, Джуд, — перебиваю я, твёрже. — Посмотри на меня.

Он смотрит. Едва держится. Я направляю его руку обратно вверх, удерживая его запястье, пока он подносит таблетку ко рту. Его губы приоткрываются, но его рука так сильно трясётся, что ударяется о зубы.

— Господи, — бормочет он, разочарование просачивается.