Маньчжурский гамбит. Пенталогия

Глава 16

Я проснулся с пониманием, что ночь прошла на удивление спокойно. Ни криков, ни выстрелов, ни попыток поджечь наши вагоны. Даже как-то странно. Как очнулся в теле Арсеньева — постоянно что-то происходит, а тут — тишина.

Видимо, мастер-класс по прикладной травматологии, который Тимофей устроил местной шайке шакалов, произвел должное впечатление.

Ну и потом, если эти уроды забрали детей, появятся они не скоро. Сначала попытаются выйти на Строганова. Наверное. Хотя я пока даже представить не могу, как провернуть подобный фокус.

Думаю, все же попробуют тряхнуть нас. Если мои догадки верны и про Никиту им рассказал Очкарик, то своими мыслями насчет возможного золота он тоже поделился.

Я завозился в «постели». Натянул шубу до самого подбородка. Буржуйка в центре теплушки уже не гудела багровым пламенем, а лишь едва слышно потрескивала остывающими углями.

Открыл глаза. В узкие щели под потолком пробивался серый, стылый свет маньчжурского утра.

Тело мучительно ныло, напоминая о недавнем тифе и вчерашних марш-бросках по городу. Но в голове присутствовала абсолютная, кристальная ясность.

Сел на нарах, с силой потер лицо руками, прогоняя остатки сна. Посмотрел по сторонам.

В углу, сжавшись в комок, тихо, беззвучно плакала Анастасия Прокина. Ее плечи мелко вздрагивали. Рядом сидел поручик Василий. Он смотрел в одну точку потухшим, мертвым взглядом, механически поглаживая жену по спине.

Чуть поодаль, уткнувшись лицом в грязный соломенный тюфяк, тихо страдала нянька Арина. Похоже, она считает себя виноватой. Убивается, что недоглядела за барчуком. Как бы у неё инфаркт или инсульт не приключились. Возраст, всё-таки.

На соседнем топчане лежал Тимофей.

Вахмистр спал как цепной пес — вполуха, готовый вскочить и рвать глотки в любую секунду. Он иногда приоткрывал один глаз, оценивал обстановку, и снова закрывал. Все это — в одной позе, без каких-либо движений, под аккомпонимент собственного сопения, иногда переходящего в храп.

В общем — ничего нового. Все точно так же, как и вчера.

Пожалуй, главное и единственное отличие заключалось в том, что теперь в вагоне стало посвободнее. Все это благодаря Шаховской. Она выполнила мое поручение и распределила пассажиров заново. Укомплектовала в шесть вагонов вместо десяти, но по определённым правилам.

Теперь у нас имелся лазарет — теплушка для болящих. К счастью, серьезных случаев пока нет. Все, кто во время путешествия умудрился хапнуть ту или иную болячку, уже пришли в норму.

Были несколько семейных вагонов, в том числе для тех, кто с детьми. Кстати, именно в таком вагоне должны жить Прокины. Но из-за пропавших детей они пока что «переехали» поближе ко мне.

Одинокие мужчины — обустроились в отдельных теплушках. Что тоже было вполне логично.

Ну и, конечно, теперь у нас был штаб. Первый вагон, в котором остались я, Тимофей, Пётр со своими сыновьями, Михаил, Арина с пропавшим Никитой и генерал Корф с супругой.

Я накинул шубу, влез в холодные сапоги. Стоило пошевелиться, Тимофей тут же открыл свой «дежурный» глаз. Получил от меня успокаивающий жест и только после этого продолжил чутко дремать.

Я бы, конечно, с огромным удовольствием поспал ещё пару часов. Но время идёт. Нерешённых вопросов — воз и маленькая тележка. Пора начинать свой рабочий день руководителя. В первую очередь — поговорить с нянькой мальчишки.

Встал с лежака, тихонько подошел к ее спальному месту.

— Арина, как там тебя, по батюшке, разговор есть.

Старушка вздрогнула, подняла на меня опухшее, красное от слез лицо.

— Прокофьевна я… Павел Александрович… — она медленно поднялась, села. Тут же жалобно всхлипнула, — Никитушка-то наш… Сгинул дитятко…

— Тихо, давай только без слез, — я подошел ближе, сел рядом, — Все будет хорошо. Обещаю. У меня к тебе только один вопрос, Арина Прокофьевна. То, что дала мать Никиты… Это все при тебе?

Бабуля замерла. Оглянулась по сторонам. Прижала руку к груди. Я, кстати, только обратил внимание, что эта грудь… ммм… немного великовата. Неестественно великовата. Не то, чтоб меня интересовали «прелести» няни. Тут вопрос в другом. Она и правда носит все добро пацана прямо на себе.

— Вот оно, батюшка… Как барыня велела…

— Очень хорошо… — Я тоже украдкой глянул по сторонам. Не пялится ли кто-нибудь на нас с Ариной Прокофьевной.

Все, конечно, молодцы, и в нашем коллективе, надеюсь, больше не осталось крыс, но жажда наживы даже замечательный людей может превратить в нехороших.

— Скажи мне… — я понизил голос, — Самая большая вещица из твоего запаса, она… золотая? Или другой какой металл?

— Так почём мне знать, ваше сиятельство? — Искренне удивилась старушка. — Я отродясь в таком не понимала. Сами поглядите.

Она полезла рукой запазуху, но я очень шустро ее остановил.

— Да ну что ты, Арина Прокофьевна. Не надо этим при посторонних трясти. Давай так… Она жёлтенькая или беленькая?

— Дык беленькая, батюшка. И каменья. Много. А один, самый большой, прямо в центре. Каменья зеленые.

— Вот как… — я удовлетворённо кивнул.

Похоже, платина с изумрудами. Очень хорошо.

— Давай так договоримся, — я ободряюще сжал руку старушки, — Разбужу Тимофея. Он возьмет у тебя все добро на хранение. Объясню, почему. Ты видишь, что произошло? Никиту выкрали ради наживы. Скорее всего, эти люди придут и за тобой. У меня имеется подозрение, что навел их один из пассажиров. И он, перед тем как его Петр Селиванов выгнал, очень уж старался подбить остальных на бунт. Мол, у тебя есть драгоценности.

— Ох ты ж… Прости Господи… — Арина перекрестилась и снова прижала руку к груди, — Так вы думаете это тот… в пенсне… Он вчера, пока вас не было, сильно тут кричал.

— Молодец, Арина Прокофьевна. Быстро соображаешь. Ты за мальчишкино добро не переживай. Я на него не претендую. Просто так будет надёжнее. Договорились?

Бабуля часто закивала головой. Она, может, и не семи пядей во лбу в силу простого происхождения, но дурой точно не является. Так-то два года пацана прятала, кормила, поила, уберегла от беды да еще ухитрилась вместе с ним попасть на поезд, который вывез их из России.

Маякнул Тимофею. Тот мгновенно вскочил на ноги. Подошел к нам с Ариной. Пять минут — и драгоценности перекочевали к вахмистру. Можно теперь заниматься более важными делами.

Я выбрался из вагона. На улице было холодно. Спрыгнул на утоптанный снег, огляделся.

Снаружи вовсю кипела жизнь.