Страница 294 из 333
Глава 10
Обратно возвращались в том же порядке. Гастон шел первым, за ним Манью, я замыкал. Топать по тоннелю без лампы, которую, как дурак, оставил в шкафу в кабинете особняка, было, мягко говоря, неудобно. Надеюсь, Хондзё нескоро полезет в гардероб. Иначе сильно удивится "керосинке, стоящей среди вещей.
Из‑за моего косяка Гастону приходилось каждые пять минут зажигать спичку, освещая путь хотя бы на мгновение. В промежутках между этими короткими огонечками мы просто двигались вдоль стены, опираясь о нее руками. чтобы не улететь носом вперед. Естественно, все это происходило в полной тишине, потому как в подобных условиях точно не до бесед.
Наконец, добрались до выхода. Поднялись по ступеням и буквально вывалились из тоннеля в бывшую спальню Манью.
Я сразу велел своим «подельникам» отправляться отдыхать. У нас в запасе еще сутки, решать проблемы надо на свежую голову, утром. Сам тоже направился к себе в комнату. Скинул вещи, остался в одном исподнем и завалился на топчан. Снова подумал про кровать. Который раз собираюсь велеть Селиванову поменять мне «ложе» и забываю.
Улегся поудобнее, насколько это возможно, и почти сразу вырубился. Без снов, без предварительных рассуждений и анализа случившегося. Мозг категорически отказывался функционировать в штатном режиме. За минувшие сутки он прокрутил и обработал столько раскладов, что теперь просто встал, как заглохший на морозе движок. Ни одной мысли. Пустота.
Разбудил меня холод.
В комнате было, прямо скажем, свежо, будто печь не топили вовсе. Оно так и вышло – заслонка оказалась задвинута, зола в поддувале давно остыла. Когда добрался ночью до топчана, не до печки было. А Петр, видимо, решил именно сегодня не тревожить спящего князя, не полез растапливать.
Сел, растёр лицо ладонями. За окном радостно светило зимнее солнце. Со двора долетал привычный рабочий гул – визжала пила, перекликались мужики у поленницы, где‑то на кухне гремели вёдрами. Обычное утро на лесопилке. Люди занимались своими делами, не подозревая, что над каждым из них уже занесён топор. О том, что нас ждёт, знали пока лишь трое. Я, Манью и Гастон. Впрочем, насчет француза не уверен. Он стоял за окном, а потом вообще смылся. Может, и не слышал ни черта.
Натянул свитер, брюки, сапоги. Накинул тулуп. Умываться и завтракать не стал. Ноги сами понесли к лазарету.
Только переступил порог медчасти, тут же лоб в лоб столкнулся с Лебедевым. Доктор вынырнул из‑за парусиновой ширмы, услышав мои шаги. Выглядел он получше, чем вчера, но глаза всё равно оставались красными, воспалёнными.
– Ваше сиятельство, – кивнул эскулап, приветствуя меня.
– Сергей Петрович. Как дела?
– Ночь пережил. – Доктор потёр переносицу. Он естественно, сразу понял, о чем идет речь. – Жара нет, кровотечение не открылось, швы держатся. По нынешним меркам это уже победа.
– Значит, можно надеяться на скорую поправку?
Лебедев качнул головой.
– Не спешите радоваться, князь, – осадил он меня мягко, но твёрдо. – Первые сутки миновали, верно. Но это ещё ничего не значит. Самое опасное – впереди. Печень – штука коварная. Воспаление может начаться на вторые, на третьи сутки. Тихо, без явных признаков. Так что окончательно выдохнуть сможем только через два дня.
Два дня…
Я мысленно усмехнулся, глядя на прикрытую ширмой комнату. Забавно. Завтра в шесть утра губернатор оформит фальшивый карантин. Через два дня после этого на лесопилку явится Красильников со своими недобитышами. Выходит так, что кризис вахмистра разрешится ровно тогда же, когда к нашим воротам подкатят белогвардейцы. Судьба Тимохи и судьба всей общины упираются в одну и ту же дату на календаре. Два фитиля, подожжённые с разных концов, но ведущие к одному заряду.
Скверная арифметика. Вот и не верь после этого в роковой перст судьбы.
– Понял, – обронил я. – В сознание не приходил?
– Нет, – Сергей Петрович тяжело вздохнул, – И не придёт пока. Шэнь его травами держит в глубоком сне. Так и надо. Ему сейчас двигаться нельзя, нужен полный покой. Вы же знаете нашего вахмистра. Только глаза откроет, непременно будет рваться к вам.
Я кивнул, соглашаясь с последним утверждением доктора, и уже собрался уходить, когда чуть в стороне скрипнула дверь. Из мастерской травника вышла Манью. Волосы забраны туго, рукава закатаны, под глазами тени. Всю ночь, похоже, не спала. Даже не прилегла после нашей вылазки. А ведь я ей сказал русским человеческим языком, чтобы шла отдыхать. Какая же настырная девка.
Мы встретились взглядами. И вдруг на короткий, дурацкий миг между нами повисла неловкость. Не та колючая скрытая агрессия, к которой я привык, а что‑то другое. Похоже, слишком свежо ещё было воспоминание о тесном шкафу в кабинете Хлынова, где стояли, прижимаясь друг к другу. В тот момент и мне, и китаянке было не до романтичных чувств, но сейчас ситуацию вспомнили мы оба. Девчонка тут же отвела взгляд, принялась сосредоточенно вытирать руки о фартук.
– Как он? – спросила Манью и посмотрела в сторону палаты.
– Держится. Следующие двое суток решающие, – ответил я вместо доктора.
Девчонка поджала губы, еле заметно поморщилась. Удивительное дело, она, похоже, реально переживает за Тимофея. Манью собралась было юркнуть обратно к своим травам и мазям, но я остановил её.
– Погоди. Есть разговор, по делу.
Китаянка замерла, обернулась.
Лебедев тихонько кашлянул в кулак, а потом с умным видом высказался:
– Пойду, пожалуй, попрошу Арину накипятить воды.
Доктор понял, что беседа будет не для лишних ушей. Как только он вышел на улицу, я сразу заговорил:
– Ты слышала, о чем шел разговор между Хондзё и Красильниковым. Майор передаст есаулу задаток. Сегодня, в полдень. Через своего человека. Место они не называли. Мы знаем только время, но… Подумай, где это может произойти? Ты самурая изучила получше моего. Встречалась с ним не раз. Может, на что‑то обращала внимание, слышала обрывки фраз. Через кого он может передать деньги?
Манью нахмурилась, принялась перебирать в памяти все, что знает о Хондзё. Через минуту выдала:
– У него нет одного постоянного человека для таких дел. Майор осторожен. Но денежные расчёты с русскими и с прочими, кого нельзя пускать в особняк, ведёт через двоих. Один – китаец, кличут Хромой Ду. Держит меняльную лавку на Китайской, только это ширма. Похож на богомола. Высокий, худой. Второй – серб. Зовут его Вук Драгович. Крутится при игорном доме на Пристани. У него лицо все в ямках от оспин.