Знамя

Корнев стоял под этим знаменем, держа за руку Нину, неся в себе своих мёртвых, донесённых до этой минуты по именам, — военврач из сорок первого, провалившийся сквозь восемьдесят лет в чужую войну и сделавший её своей до последней капли, дошедший от воронки на Богородицком поле до знамени над рейхстагом. Он дошёл. За себя, за Гордеева, за Лагоду, за всех. И знамя стояло над ним — то самое, что он видел прежде только на старых снимках, а теперь видел живыми глазами, в живом дыму победного мая.

— Здравствуй, знамя, — сказал он тихо. — Я тебя три с половиной года шёл увидеть. И всех своих к тебе нёс. Дошли. Все дошли. И живые, и мёртвые. Дошли.

А над Берлином занимался рассвет первого мая — тот рассвет, в который Корнев верил всю войну и в который верить заставлял других, когда кругом была ночь. Рассвет настал. Над поверженным логовом стояло красное знамя, и под ним стоял военврач Корнев со своими — живыми и мёртвыми, — дошедший до конца.