Знамя

Передовые части донесли странное, тяжёлое: впереди, за лесом, обнесённый колючей проволокой лагерь. Огромный. С вышками, с бараками, с трубами — но не заводскими трубами. И — люди. Если то, что осталось от людей, ещё можно было назвать людьми.

Корнев, услышав первые сбивчивые доклады, похолодел всем своим знанием. Он знал, что это. Знал из той, прежней жизни — про лагеря смерти, которых немец понастроил на занятой земле, и про то, что освобождающие их войска увидят такое, отчего у видавших всякое мужиков мутился рассудок. Он знал — и от знания было не легче, а тяжелее, потому что он один шёл туда, представляя заранее, что там.

— Доктор. — К нему подъехал Лагода, серый лицом; СМЕРШ шёл с передовыми, и Лагода, видно, уже побывал там, впереди. — Доктор, ты нужен. Там… — Он осёкся, и Корнев впервые видел, чтобы несгибаемого особиста не держал голос. — Там лагерь. Я тридцать раз думал, что меня уже ничем не проймёшь, после всего, что на войне видал. — Он сглотнул. — Я ошибался, доктор. Такого… такого человек видеть не должен. А оно — есть. И там живые ещё. Едва, но живые. Им врач нужен. Много врачей. А ты — ты лучший, кого я знаю. Поедешь?

— Поеду, — сказал Корнев. И не было ни секунды раздумья — хотя он, единственный, знал заранее, на что едет смотреть. — Нина, бери всё, что есть, — перевязочное, плазму, что от голодных лечат, пенициллин. Гриша — машины, людей в помощь. Едем. Там наши руки нужны.

И они поехали — туда, за лес, к колючей проволоке, к трубам, что не были заводскими, — поехали смотреть в лицо тому, против чего, оказывается, и шла вся эта война. И Корнев, трясясь в кузове по разбитой польской дороге, готовил себя, как готовил всю войну перед самым тяжёлым: холодно, по пунктам, отрубая длинное. Но к этому, он знал, подготовиться было нельзя. К этому не готов никто. Даже тот, кто знает заранее.

Что они увидят за той проволокой, Корнев пронесёт в себе до конца дней — не для того, чтоб бередить, а для того, чтоб помнить. Чтоб не забыли — никогда, нигде, — против чего стояли. Корнев знал это лучше всех: он ведь и пришёл из тех восьмидесяти лет вперёд, где иные уже начинали говорить, что «не было», что «преувеличено», что «выдумали». Он увидит своими глазами. И запомнит. И запишет. Чтоб осталось.