Страница 3 из 44
Глава 2
Меня звали Крутова Алиса Михайловна. По местным меркам я была старой девой — тридцать семь лет, не замужем, бездетная. В этом насквозь патриархальном магическом мире замуж выскакивали в восемнадцать, сразу же беременели и в моем возрасте уже становились бабушками, окруженными внуками, невестками и вечными семейными дрязгами. Причем это веяние было среди всех рас: и люди, и вампиры, и оборотни, и даже полукровки следовали одному и тому же негласному правилу — семья, дети, дом, традиции. Я же, землянка, менеджер небольшой фирмы по продаже офисного оборудования, не стремилась замуж ни на Земле, ни здесь. Мне было хорошо одной, свобода ни разу не тяготила меня. Родителям, напоминавшим о «тикавших часиках» при каждом телефонном разговоре, я с иронией отвечала, что еще не встретила принца на белой иномарке. Но правда была в том, что меня полностью устраивал мой образ жизни: встречи в кафе и барах с подругами после работы и на выхах, когда мы обсуждали мужчин, начальников и дурацкие планы на отпуск; пару раз в год поездки на курорты, пусть и недорогие — Турция, Египет, иногда Крым, если хотелось чего-то своего; прогулки по ночному городу, когда в воздухе пахнет асфальтом и жареными семечками, а в ушах играет любимый плейлист; возможность сорваться и уехать куда хочу и когда хочу, не отчитываясь ни перед кем, не согласовывая маршрут и не думая о том, кто будет готовить ужин. Так что я жила, как хотела. И ни о чем не жалела. Ну а потом, однажды утром, проснулась хоть и в своем теле — те же руки, те же ноги, та же родинка над левой бровью, — но в другом мире. Спросонок, еще не понимая, что происходит — глаза слипались, голова гудела, а простыня под пальцами оказалась какой-то слишком грубой, домотканой, — выругалась от души, вложив в пару крепких слов всю свою земную злость. — Здесь так не выражаются, — нравоучительно заявил мне воздух, формируясь в фигурку лохматого нечто. Сначала это был просто сгусток сероватой дымки, потом проступили глаза — маленькие, блестящие, как мокрые сливы, — потом клочковатые волосы, потом корявые лапки, сложенные на груди. Лохматик потом назвался Диной. И выглядел так, будто только что вылез из печной трубы и не успел причесаться. — Да иди ты, — огрызнулась я, зевая во весь рот и щурясь от незнакомого света, льющегося из окна — там, за стеклом, было не мое серое утро Москвы, а что-то яркое, золотистое, с высоким синим небом. — Камеры здесь где? Эй вы, ироды! Верните меня домой! Я ж на работу опоздаю! У меня в девять планерка, а начальник у нас — редкостный козел, он меня за опоздания премии лишает! — Дикая, — вздохнул участливо лохматик, покачивая головой так, что его лохмы заколыхались. — Как же ты попала сюда? Не по своей воле, это видно. Я объяснила, на русском народном — со всеми оборотами, которые только знала, с матом, с сарказмом, с упоминаниями ЖЭКа, налоговой и бывшего, который три года назад так и не вернул мне тысячу рублей. Меня слушали, не перебивая. Дина стояла передо мной на колченогих ножках и только хлопала глазами. А когда я закончила, тяжело дыша и чувствуя, как горло саднит от крика, услышала: — Ведьма. Силы много, ума нет. Совсем дикая. Необученная, неотесанная, сама по себе. Таких у нас еще не было.
Вот так, с легкой руки Дины, я и стала дикой ведьмой, как меня называли здесь, в городе — и за глаза, и в лицо, и с уважением, и со страхом. Потому что дикая ведьма — это та, которую никто не учил. Та, что может и вылечить, и проклясть, сама того не желая. Та, у которой нет наставницы, нет книги теней, нет ритуалов передачи силы. Просто сила и я. И с проблемами своими все шли ко мне, независимо от тяжести тех проблем. Шли и днем, и ночью, и в жару, и в дождь, и в праздники, и в будни. Потому что дикая ведьма не отказывает. Потому что дикая ведьма берется за любое дело. Потому что у нее — как потом выяснилось — нет страха перед неизвестностью. Вылечить злобного оборотня, которого укусил бешеный волк и который уже неделю метался по подвалу в получеловеческом обличье, раздирая стены когтями? Не вопрос. Приготовить зелье для орка, который хочет впечатлить девушку своей силой, но не знает, как это сделать без вреда для окружающих? Да уже делаю, по старому бабушкиному рецепту — с березовым соком, медом и щепоткой чего-то горького. Поболтать с пьяным троллем, который забрел в городской парк и теперь крушит скамейки, чтобы усыпить его до прихода стражи? Щас все будет, дайте только время найти общий язык — тролли, они как дети большие, им внимание нужно. Я, по словам Дины, не знала тормозов. Совсем. Никаких. — Тебя в табун диких кентавров отправь, — ворчала она, когда я бралась за очередное дело. — Ты и там всех уболтаешь. И вылечишь. И накормишь. И спать уложишь. Мозги же надо иметь в голове. А не кидаться по первому зову, как щенок на кость. Я лишь отмахивалась, отвечая, что раз на Земле не померла — и в перестрелку случайно не попала, и с моста в пьяном виде не упала, и от начальника с инфарктом не скопытилась, — и тут выживу. Чего мне бояться? Троллей? Оборотней? Вампиров с их вечными мигренями? Да я в родной московской маршрутке в час пик такое видела, что местные монстры покажутся детским садом. Васька прибился к нам случайно. Пришел в один промозглый зимний вечер, когда за окнами выл ветер, а снег валил так, что за три шага ничего не было видно. Начал мяукать под дверью — тоненько, жалобно, настойчиво, с перерывами в несколько секунд, будто знал, что внутри кто-то есть и что его обязательно услышат. Я открыла, в раздражении рукой взмахнула, потому что кот отвлек меня от важного — я как раз пыталась разобрать местные травы, и в голове уже начинала складываться неплохая схема сбора. Искры, сорвавшиеся с кончиков пальцев — случайная магия, неконтролируемая, как часто бывало в тот месяц, — попали на рыжую шкуру. И привет, говорящий кот. Его, такого болтливого — он начинал трещать с утра и заканчивал далеко за полночь, комментируя каждый мой шаг, каждое движение Дины, каждую пролетевшую за окном муху, — шарахались все окружающие. Считали демоном, проклятием, порождением нечистой силы. Соседки сотворяли обережный круг при виде него, дети кидали камни. Пришлось мне брать его в дом, сажать на довольствие — рыба, мясо, молоко, иногда сметана по праздникам. Ну и воспитывать. Хотя порой я думала, что это он меня воспитывает, гад рыжий.