Страница 27 из 77
Все-таки Пашка неисправимый болтун. Не может он в одиночестве и молчании находиться. Ему постоянно нужно быть в центре внимания.
Катька смотрела на него с сочувствием, а я смотрел на нее и любовался.
Вскоре наш трамвай приехал на место. Мы вышли возле двенадцатой линии и наконец-то сумели вдохнуть полной грудью.
Мы бодро зашагали по улице к нужному нам адресу и вскоре оказались возле невысокого двухэтажного деревянного особняка. Первый этаж имел шесть заколоченных досками окон. На втором этаже находилась надстройка на два окна и мезонин с изящными перилами с балюстрадной.
Вот это место и было зашифровано иероглифами на загадочном платке. Что это за дом? Что в нем находилось? Сейчас он выглядел основательно запущенным, словно в нем давно никто не жил.
— Какой скромный домик. Совсем не похож на буржуйский дворец. Разве могут в таком домике водиться клады? — изумился Пашка. — Что-то не верится. Может быть весь этот шифр на платке обманка. Да и дракон. Где мы тут дракона искать будем? Тут драконом и не пахнет.
— Нам надо решить, как попасть внутрь. Снаружи мы ничего не узнаем, — сказал Катя и тихо улыбнулась.
Сначала мы несколько раз прогулялись по тротуару вдоль дома, разглядывая его со всех сторон. Но ничего интересного не обнаружили.
Дом как дом, больше похожий на загородную дореволюционную дачу. У меня пока не было никаких мыслей, как проникнуть в дом. Как и то, где нам там искать дракона.
К дому прилегал приусадебный участок, окруженный высоким забором и парадным входом под треугольной крышей.
Я не видел другого выхода, как перемахнуть через забор. Только надо это сделать так, чтобы не привлечь лишнего внимания. Как известно и у домов есть уши, а уж глаза точно.
Соседи по улице, конечно, не следят, но любопытствующих везде много. Кто-нибудь обязательно выглядит и заметит. Как этого избежать? Или прикинуться, что мы обычная детвора, которая полезла в соседский двор яблочек спелых нарвать. Привычное дело для мальчишек всех времен и народов.
Я оглянулся по сторонам. По улице шли немногочисленные прохожие, которые не обращали на нас никакого внимания. Проезжали, чадя бензиновыми выхлопами, машины. Пахло чем-то легко уловимым фруктовым. Окна дома напротив были занавешены и выглядели безжизненными.
— Ладно. Была не была. Лезем, — сказал я.
Но тут неожиданно Пашка воспротивился.
— А что, если в этом доме мертвецы живут?
— Какие такие мертвецы? — опешил я.
— Да вот бывшие владельцы этого дома, что клад спрятали. Думаешь они просто так спрятали. Наверняка оставили мертвецов своих охранять. Вот сунемся мы туда, а нас запрут внутри, да нападут на нас живые мертвецы. А потом пиши-пропало. В лучшем случае, разорвут на части. В худшем, нас самих в живых мертвецов обратят.
Я смотрел на Пашку с широко вытаращенными глазами. Передо мной стоял пионер и всерьез рассказывал о живых мертвецах, охраняющих клады.
Как в прагматичном пионерском сознании могли соседствовать вера в идеалы светлого коммунистического будущего и старорежимные, какие-то деревенские суеверия? В моей голове это не укладывалось.
— Нет никаких живых мертвецов. Ты чего это сказки рассказываешь? Не стыдно, а еще пионер называешься? — спросил я его.
Но Пашка гордо тряхнул головой и сказал, что не стыдно. И вовсе это не сказки, а он слышал, как Жмот давече рассказывал про старый заброшенный особняк, в котором уже пятеро детей пропали. Там по ночам призраки ходят, да людей морочат, а потом умерщвляют.
Жмот это был наш местный дворовый хулиган Севка Жмот, с которыми водились мальчишки разных возрастов из числа неблагонадежных. Мы их так называли.
Жмот сколотил уличную банду, с которой прогуливался по улицам, пугая прохожих. Но только никаких преступлений он не совершил. Правда дважды его в милицию уже вызывали, чтобы припугнуть.
— Нашел кого слушать. Одно трепло слушает другого пустобреха. Нет никаких живых мертвецов и призраков. Сказки это старорежимные. Ты бы еще про домовых и русалок рассказал. Брось заливать, — отчитал я Пашку.
— Да, несерьезно это как-то, — поддержала меня Катя. — А можно я вас снаружи подожду. А то как-то жутко там, да и через забор мне неудобно лазить.
Катя была одета в легкое летнее платье, совсем не пригодное для лазанья по заборам.
Я согласился, что лучше ей подождать снаружи.
Дождавшись, когда ближайшие похожие скроются из виду, я забрался на спину Пашке и залез на забор, после чего протянул ему руки и втянул его наверх. Через мгновение мы были уже в саду, скрытые от посторонних глаз.
Сад выглядел заброшенным, но из него открывался вид на высокое многоэтажное кирпичное здание какой-то фабрики. Вот откуда тянуло разными фруктовыми ароматами.
Я тогда и не знал, что здесь до Революции производили разные эфирные масла для парфюмерии и составы для лимонадов.
В государстве победившего трудового пролетариата эта продукция также была востребована, поэтому производство не прекращалось, а дом, который стоял перед заводом и прикрывал его с улицы, оказался никому не нужным.
Можно было предположить, что раньше здесь проживал владелец этого предприятия.
Мы с Пашкой аккуратно обошли дом с внутренней стороны, пытаясь найти лазейку внутрь.
Здание было старое, сильно пострадавшее от времени. Никто о доме не заботился, вот он и пришел в запустение.
Одно из окон, выходящих в сад, было разбито и заколочено досками, но они не плотно прилегали к стене. Я показал на это место Пашке. Мы взялись вдвоем и отодрали одну, успевшую сгнить доску, затем вторую, и освободили окно.
После чего залезли внутрь. Я первым. За мной Пашка.
Оказавшись внутри, я замер, ожидая пока глаза привыкнуть к полумраку. Потом достал из своего портфеля «Жучка», а сам же портфель поставил рядом с окном на пол, чтобы не мешался при осмотре дома.
Нестойкий электрический свет выхватил стены дома. Я осветил помещение, определяясь с направлением поисков.
Комната была просторной, почти лишенной мебели. В годы разрухи во время и после Гражданской войны отсюда вынесли все, что представляло интерес. Остались только ломанные стулья, старая детская лошадка-качалка, старинные напольные полуразобранные часы и старый книжный пустой стеллаж.
— Брр, как здесь неуютно, — шепотом сказал Пашка.
— В любом заброшенном доме неуютно. Отсюда давно жизнь ушла, — возразил ему я. — Пошли.