Страница 7 из 48
— Ты всё это спланировал? — спросила она.
— Сейчас не место.
— Нет. Именно место. Ты всё это спланировал?
Я подошёл ближе.
— Я собирался сказать тебе сам.
Ложь прозвучала не полностью. Я действительно собирался. Но не сейчас. Не так. И не знаю, собрался бы в итоге вообще или дождался бы, пока правда дойдёт до неё через других. Настя повернулась. Глаза блестели, но слёз не было. Это было хуже. Слёзы я ещё мог бы пережить. Сухую боль — нет.
— Когда? После торта? После того, как твоя мать наплачется от счастья? После того, как весь зал поздравит тебя с наследником?
— Её зовут Яна, — сказал я, сам не понимая, зачем именно сейчас назвал имя. Наверное, потому что устал от недоговорённости. Потому что имя всё равно уже стояло между нами, хоть и не произнесённое. Потому что чем дольше тянешь, тем мерзче выглядит правда.
Настя закрыла глаза.
— Давно?
И я снова промолчал. Пауза растянулась слишком сильно. Она поняла всё без цифр.
— Давно, — выдохнула сама.
— Это сложнее, чем ты думаешь.
— Нет. Это ровно так мерзко, как я думаю.
Эта фраза обожгла. Не потому что была несправедливой. Потому что была точной. Я шагнул к ней, злясь и на неё, и на себя, и на эту ночь, и на собственную невозможность сказать всё так, чтобы хоть что-то стало легче.
— Следи за словами.
Она рассмеялась. Тихо. Без радости.
— Вот что тебя волнует.
— Я не позволю тебе истерику.
— А я не позволю тебе сделать из меня мебель, рядом с которой можно объявлять о сыне от другой женщины.
Я хотел ответить. Жёстко. Поставить точку. Заставить замолчать. Вернуть контроль. Но в этот момент дверь снова открылась, и на террасу вышла мать. Как всегда вовремя. Как всегда туда, где напряжение можно либо погасить, либо довести до взрыва.
— Вот вы где, — сказала она, будто ничего особенного не происходит. — Гости спрашивают, где супруги Громовы.
Настя повернулась к ней. Я увидел по её лицу: сейчас будет удар. И оказался прав. Когда она сняла колье, я сразу понял, к чему это идёт.
— Настя, не надо.
Но она уже расстёгивала застёжку. Белое золото скользнуло в её ладонь, блеснуло в свете террасных ламп. Она шагнула к матери и вложила украшение ей в руку.
— Раз уж сегодня вечер семейных подарков, оставьте это себе. Вам оно подходит больше. Оно тоже очень красивое. И совершенно мёртвое.
Я замер. Мать тоже. И если бы кто-то спросил меня потом, что именно поразило сильнее всего в этой сцене, я бы не назвал ни слова, ни жеста. Взгляд. У Насти был новый взгляд. Не обиженной женщины. Не униженной жены. Женщины, которая вдруг перестала бояться. Она пошла к выходу, и я почему-то не остановил её сразу. На секунду, всего на секунду, я увидел то, чего раньше не замечал: если она уйдёт сейчас не просто из зала, а по-настоящему — из моей жизни, я не смогу вернуть её теми методами, которыми привык возвращать всё остальное. Эта мысль не была похожа на любовь. Скорее на инстинкт. Резкий. Опасный. Почти животный. Моё. И впервые в жизни я с тревогой понял: возможно, уже нет.