Страница 47 из 48
ГЛАВА 38
ГЛАВА 38
ГЛАВА 38
Максим
Текст её заявления я получил раньше, чем оно ушло в прессу. Игорь переслал с пометкой: «Если хочешь что-то сказать ей до публикации — у тебя максимум час.» Я прочитал один раз. Потом второй. Потом встал и прошёлся по кабинету. Текст был идеальным в своей простоте. Без грязи. Без истерики. Без имён Яны. Без спектакля. Только факт: не знала, не соглашалась, не участвовала. И этого было достаточно, чтобы перевернуть весь расклад. Потому что после такого заявления все попытки матери распылить правду в тонком свете светской версии будут выглядеть именно тем, чем являются, — подменой. Я мог попробовать остановить публикацию. Через знакомых. Через редакции. Через давление. Через просьбы. Через всё то, чем умеют пользоваться мужчины моего круга. И именно поэтому я понял: нельзя. Если я сделаю это сейчас, значит, окончательно докажу Насте, что даже после всего продолжаю считать себя вправе перекрывать ей кислород.
Я взял телефон. Набрал её. Ответила не сразу.
— Да.
— Я читал текст.
— И?
— Он честный.
Пауза.
— Это комплимент?
— Нет. Это констатация.
Она молчала. Я прислонился плечом к окну.
— Ты всё равно его выпустишь?
— Да.
— Даже если после этого мать пойдёт жёстче?
— Пусть.
Я прикрыл глаза. Конечно. Именно так и скажет теперь новая Настя. Не прежняя, которая взвесила бы сто рисков, лишь бы не усиливать конфликт. Эта — уже нет.
— Я не буду мешать, — сказал я.
Тишина на том конце стала другой. Не мягче. Но внимательнее.
— Почему?
Вопрос был опасным. Слишком прямым. Но я устал лгать хотя бы там, где это уже бессмысленно.
— Потому что ты имеешь на это право.
Она долго молчала. Так долго, что я уже подумал: сбросила. Потом тихо спросила:
— И только поэтому?
Я сглотнул. Честность иногда бывает похожа на прыжок с высоты — ты уже летишь, но тело ещё не верит, что назад нельзя.
— Нет, — сказал я. — Ещё потому, что впервые не хочу отнимать у тебя голос.
В трубке стало очень тихо. Я почти слышал её дыхание. А потом она сказала:
— Поздно, Максим. Но… спасибо, что хотя бы это ты понял.
И закончила вызов. Я опустил телефон. Слова не принесли облегчения. Но дали странное, болезненное ощущение: возможно, в первый раз за все годы я сделал хоть что-то не из права, а из признания её свободы. Пусть поздно. Пусть ничтожно мало. Но сделал. И, проклятье, это ощущалось почти как потеря части собственной кожи.