Ненавистник для мамочки

8 Энцо

Энцо

— Мам, я дома.

Судя по оглушительному шуму в задней части дома, мое приветствие никто не заметил. Я повесил пальто в прихожей и взял цветы, которые принес. Это было подношение мира. Я не позвонил дочери маминой партнерши по пиклболу, как она велела, так что сомнений не было: я у нее в черном списке.

По дороге я заехал в ее любимый цветочный магазин и, возможно, слегка переборщил. Но если у меня и был шанс избежать нотации, то только задобрив ее.

Наверное, было бы проще подыграть, но меня уже тошнило от постоянных попыток меня с кем-нибудь свести. Я устал объяснять семье, что моя работа и ожидания от отношений просто несовместимы. Годами я работал семь дней в неделю и не собирался останавливаться в ближайшее время. Наконец-то я управлял всем сам и выводил компанию на новый уровень. Как капитан, я должен был быть у штурвала, даже если личная жизнь уходила на дно.

Сегодня я вымотался еще сильнее из-за одной огненной блондинки. Всю ночь ворочался и думал о Делии. О ее характере. Ее губах. И этих чертовых ногах. О том, как она сверлила меня взглядом, пока вчера вечером я не убрал руку с ее предплечья. От одной мысли об этом я твердел.

Каждая клетка моего тела орала: опасность. Но я все равно шел вперед. Я был профессионалом. И, несмотря на женщину, которая чертовски отвлекала и стояла у меня на пути, я закончу этот проект, как любой другой. И закончу к марту. Ей нужно было понять: я мужчина, который держит слово.

Дом моих родителей был большим, ярким и всегда полным шума и вкусных запахов. Он стоял на крошечном участке в Медфорде. Несколько лет назад они снесли дом, где мы выросли, и построили этот. Моя бабушка жила по соседству, тетя — ниже по улице. Несколько кузенов построились в поселке примерно в полутора километрах отсюда.

Я пошел на крики в заднюю часть дома, на кухню мечты моей мамы. Одна эта комната была больше дома среднестатистического человека, а стена окон впускала море света. Сестры расселись вокруг острова, пока племянники и племянницы носились вокруг, таскали перекусы и играли с игрушками, которые мама держала для них.

— Энцо.

На звук маминого голоса все три сестры повернули головы, а я резко вскинул взгляд.

— Когда ты уже приведешь домой хорошую девушку?

Вот оно. В ту же секунду, как я переступил порог кухни. Похоже, меня ждало несколько часов словесных ударов по яйцам от женщин нашей семьи.

— Только не такую путану, как Изабелла.

— Мам! — резко сказала Амара.

— Что? Я уже не могу говорить правду в собственном доме? — Она обхватила мои плечи и поцеловала в обе щеки.

На маме был фартук, весь в перцах чили. У нее их было, наверное, около сотни, и я редко видел ее без фартука, хотя на дворе стоял двадцать первый век.

Эта женщина, черт возьми, ездила на «Тесле», но стоило наступить воскресному дню, как мы будто забирались в машину времени и откручивали стрелку на семьдесят пять лет назад.

Отец читал газету и сидел на диване, пока мама готовила домашний обед, а потом давила на чувство вины, заставляя нас переедать и проводить время вместе.

— Я серьезно. Просто хорошую девушку.

— Девушку? Мам, ему сорок. — Виола рассмеялась, наливая в бокал вино.

— Тсс. Он всегда будет моим малышом. — Она похлопала меня по щеке. Елена ДиЛука никому не позволяла садиться себе на шею и готовила ньокки, от которых взрослый мужчина мог расплакаться. Она была среднего роста и десятилетиями красила черные волосы. Из дома эта женщина не выходила без полного макияжа. И еще она никогда не переставала нас пилить. О чем бы ни шла речь, она умела придираться мастерски. — Ты бледный. Ты о себе заботишься?

Я протяжно выдохнул.

— Да, мам.

Она погрозила мне деревянной ложкой и нахмурилась. Не поверила.

— Все из-за этой модной еды, которую ты ешь. Суши и этот «Грин Свит». Это вредно.

— Мам, это Sweetgreen, и это салат, — объяснила Виола. — Чем это может быть вредно?

Мама задрала подбородок и цокнула языком.

— Мне все равно. Кейл? Сырой? Наверняка весь в бактериях. — В этом споре победить было невозможно. — Хочешь кейл, я тебе приготовлю кейл.

Виола рассмеялась.

— Да, Энцо, мама приготовит кейл. Он будет плавать в сливочном масле, зато куда полезнее твоих модных салатов.

— Не издевайся надо мной, Виола, — огрызнулась мама, выставив вперед ложку. — И чеснок я тоже добавлю. А теперь садись, ешь. Ты слишком худой. Амара, принеси хлеб.

Она махнула мне к острову, и, когда я сел рядом с сестрой, вернулась к плите.

— Я заехала в «Спинелли» за хорошим хлебом для тебя. Не к тем сицилийским гангстерам на углу.

Мама уже десятилетиями вела кровную войну с нашими соседями, владельцами одной из самых успешных сетей пекарен в Бостоне.

— Мам, они не мафиози. Они вежливые, законопослушные предприниматели, — выдохнула Виола, плюхаясь рядом со мной с бокалом красного вина размером с ведро. Она была средней из моих сестер, психологом и матерью двух маленьких сыновей. В детстве Виола была тихоней. Взрослой она взяла на себя роль той, кто успокаивает маму. Работа огромная, но пусть лучше она, чем я.

Мама сверкнула на нее глазами.

— Однажды, в девяносто четвертом, я видела, как Тони Рыба-Меч сидел у них у окна и пил кофе. Я знаю, что они нечисты на руку.

— Мам, ты говоришь глупости.

Не успел я потянуться к хлебу, чтобы начать свое еженедельное заедание стресса, как нонна принялась кричать на меня по-итальянски.

Я поднялся и быстрым шагом подошел к столу, где она сидела.

— Нонна, — сказал я, целуя ее в щеки. — Ты хорошо выглядишь.

Она сердито уставилась на меня.

— Будь хорошим мальчиком и подари мне правнука, ладно? Я скоро умру.

— Нонна, ты сегодня утром прошла шесть с половиной километров со своей группой спортивной ходьбы, — крикнула Джанна с кухонного острова, где нарезала фрукты для своего малыша. Она была на два года младше меня, мамой-домохозяйкой с четырьмя детьми. И маминой копией, вплоть до французского маникюра и склонности кричать.

— Завтра я могу упасть и сломать шейку бедра. — Нонна стукнула крошечным кулаком по столу. — А на этом все закончится. Один перелом в моем возрасте — и прямиком в могилу.

Она перешла на итальянский и разразилась тирадой о том, как ее внуки ее не уважают и где она ошиблась в нашем воспитании. Оттуда все быстро перешло в рассуждения о том, какой я старый, и почему вообще никто больше не хочет жениться. Последний комментарий сопровождался пальцем, направленным прямо на Амару.