Нарушитель правил

Боковой занавес раздвигается, и она выходит на сцену в наряде, который мы выбрали вместе: белые шорты и розовый топ (изначально она хотела топ с пайетками, но нам пришлось его заменить, когда выяснилось, что они сильно мешают вращению хулахупа). Ее волосы заплетены в две косички – Деккер сделал им комплимент, когда зашел проводить нас до школы, и она была в восторге от того, что он заметил. Она держит хулахуп в руке и оглядывает зрительный зал своим серьезным взглядом; я знаю, она ищет нас.

Я приподнимаю руку в надежде, что она заметит, и это ее успокоит.

Она находит меня в толпе. Затем ее взгляд переходит на Деккера, и тревога исчезает с ее лица. Стоит ли удивляться, что он действует на мою дочь точно так же, как и на меня?

Начинает играть выбранная ею песня, которую я слышала примерно 473 раза. Как только хулахуп приходит в движение, я перестаю дышать. Уверена, что смогу продержаться так все две минуты ее номера.

Она хороша. Я знаю это, так как смотрела на это каждый вечер на протяжении нескольких недель, но она хороша совершенно по-особенному сейчас, когда на нее направлен свет софитов, а музыка заполняет актовый зал. Вращение на талии чистое, плавное. Кажется, будто она рождена для этого. Я уже расслабляюсь, готовая хлопать, свистеть, выскочить на сцену и сжать ее в объятиях. Ладно, этого я делать не стану, но очень хочется.

Затем хулахуп поднимается к шее.

И падает.

Моя рука обмякает в ладони Деккера.

— Нет, — шепчу я.

— Все в порядке, она справится.

Мне хочется повернуться к нему и возразить: нет, не справится. Ей стыдно, я прямо сейчас поднимусь на сцену, заберу ее, обниму, позволю поплакать и скажу, что ей больше никогда в жизни не придется делать ничего подобного.

Хейзел стоит на сцене, обруч лежит на полу, а музыка продолжает играть. Одну очень долгую секунду она просто смотрит на него. Я живо представляю, как Хейзел швыряет его в зал и заявляет, что с нее хватит.

Вместо этого она снова шагает внутрь хулахупа, смотрит за кулисы – музыка останавливается и запускается заново.

Она поднимает его до уровня груди. И я смотрю, как она делает это – отпускает контроль, доверяется себе, перестает мешать собственному телу – и хулахуп совершает вокруг шеи полные четыре оборота. Деккер приставляет ладони ко рту рупором и восторженно кричит.

— Золотой, полегче там, — осаживает его Истон.

Деккер не отвечает; я бросаю взгляд на него и вижу, с каким выражением он смотрит на сцену. Так, словно уже считает ее своей. Это ломает во мне какие-то внутренние преграды.

Я больше не пытаюсь сопротивляться тому, что происходит у меня в груди. Я бросила попытки это контролировать еще в ту ночь, когда он переступил порог моего дома.

Хейзел заканчивает свой номер. Она ловит хулахуп на шее, опускает его на бедро и замирает в поклоне – полноценном трехсекундном драматичном реверансе, который она добавила от себя лично – под гром аплодисментов, разносящийся по залу.

Она уходит за кулисы, и Деккер склоняется ко мне.

— Наша девочка молодец. Я так ей горжусь.

Я хочу поцеловать его, обнять, но все, что слетает с моих губ, – это:

— Я тоже.

Кто-то из сидящих впереди оборачивается и говорит, какая она молодец, что не сдалась, а просто попробовала еще раз, и Деккер поет ей дифирамбы, как настоящий гордый отец.

Полагаю, в каком-то смысле он уже на пути к этому.

Завтра мне действительно нужно будет отправить то электронное письмо.