Страница 79 из 119
Его глаза закрываются на полсекунды, словно всю жизнь ждал, что я это скажу. Но выдержки хватает ненадолго – она быстро рушится.
Он целует меня так, словно хочет наверстать упущенное время, и я с радостью это позволяю. Его губы горячие и требовательные, а руки теперь повсюду – на моей талии, бедре, спине – он прикасается ко мне так, словно могу исчезнуть. Рваный выдох срывается с губ, когда он опускает меня на кровать и нависает сверху, губы снова скользят по шее.
— Знаешь, — хрипло произносит он, — сколько раз я думал об этом? — его рука скользит по моему боку, вызывая у меня очередную дрожь. — Сколько ночей я лежал без сна, представляя, каково это – снова чувствовать тебя под собой?
Мой пульс бьется сильнее, чем бас-барабан.
— На тебе слишком много одежды, — я поддеваю пиджак, и на этот раз он позволяет себя раздеть.
Он не спешит помогать, как сделало бы большинство мужчин. Не пытается перехватить инициативу. Мы встаем с кровати, и Деккер стоит передо мной, высокий и непоколебимый, наблюдая и ожидая, что я сделаю дальше.
Я стягиваю пиджак с его плеч. Тяжелая ткань соскальзывает по рукам и падает на пол.
— Ты вдруг стал очень терпеливым, — бормочу я.
Его губы едва заметно изгибаются.
— Ты кажешься решительно настроенной.
— Это потому, что я хочу видеть тебя.
— Понимаю. Поверь, черт возьми, я понимаю, — его голодные глаза оглядывают меня еще раз, и он кладет руку на бедро.
Я тянусь к его галстуку, медленно ослабляя узел. Мои пальцы касаются теплой кожи его шеи, и у него перехватывает дыхание. То, что этот мужчина находится на грани потери контроля из-за меня – самый сильный афродизиак.
— Мог бы и помочь.
— Мог бы, — соглашается он.
Он не двигается.
Галстук высвобождается, и я бросаю его на стул, прежде чем перейти к пуговицам рубашки. Одну за другой я расстегиваю их, мои костяшки касаются его груди, когда ткань расходится.
Все это время он стоит неподвижно, плечи расслаблены, руки опущены вдоль тела, словно стоять здесь, пока я его раздеваю – это то, чего он так ждал.
Дойдя до последней пуговицы, я распахиваю рубашку и провожу руками по его груди.
— Все еще не помогаешь?
Его голос становится ниже.
— Ты сама велела позволить это сделать.
Я стаскиваю рубашку с его плеч, и на этот раз он слегка приподнимает руки, чтобы я могла вытянуть ее из-за пояса. Мои пальцы возятся с пуговицей на его брюках, и его живот втягивается от глубокого вдоха. Я медленно опускаю молнию поверх выпуклости на его белье, и сорвавшийся с его губ стон вызывает у меня улыбку.
— Что-то смешное?
— Ничего, — я просовываю руки под его пояс и стягиваю брюки вниз.
Я так возбуждена и так сильно хочу этого мужчину, что понятия не имею, как смогла прождать так долго.
Он вышагивает из брюк и снимает носки, пока я сижу на краю кровати и любуюсь им в одних только черных боксерах. Закончив, он делает шаг ближе, нависая надо мной. Я провожу рукой по его члену, который пытается высвободиться из боксеров. Его пальцы расстегивают мой бюстгальтер, и я высвобождаю из него руки.
Глядя на меня сверху вниз, его глаза становятся темными и расплавленными, и он закусывает нижнюю губу.
— Сними трусики.
Я торопливо их скидываю.
Его руки зарываются в мои волосы, а взгляд блуждает по каждому обнаженному сантиметру моей кожи.
— Отодвинься дальше на кровать, Пен.
Я делаю, как он говорит, пока он снимает боксеры, и его возбужденный член высвобождается из ткани.
Он забирается на кровать, и я почти улыбаюсь, но улыбка растворяется, когда он снова целует меня и всем своим весом наваливается на меня. Я чувствую, как он напряжен, как близок к границе своего контроля, и от этого мое желание становится только сильнее.
— Я твоя, — шепчу я.
Его реакция следует незамедлительно.
Он издает тихий звук и на мгновение прижимается лбом к моему, словно собирая те жалкие крохи контроля, которые еще может наскрести.
— Ох, Пен, я тоже твой. Всегда был, — он произносит это с таким чувством, что на мои глаза наворачиваются слезы.
Его губы снова скользят вниз по моему телу, руки изучают меня длинными, неторопливыми движениями, которые не кажутся невинными ни на йоту. Каждое прикосновение интимнее предыдущего, каждый поцелуй натягивает мои нервы все туже и туже, пока я не начинаю неосознанно выгибаться навстречу ему, желая большего, нуждаясь в большем.
— Я пью таблетки, и у меня никого не было...
— У меня тоже давно никого не было, Пен. Я сдавал анализы.
Его головка дразнит вход, и я выгибаюсь, нуждаясь в том, чтобы он заполнил меня целиком.
— Хорошо.
Он приподнимает голову ровно настолько, чтобы посмотреть на меня.
— Хочешь без всего?
Я киваю.
— Да.
Выражение лица меняется – его преображает что-то более горячее, темное, свирепо-удовлетворенное. Он входит в меня, и каждый сантиметр сопровождается гортанным стоном.
— Черт, какая ты влажная.
— Не останавливайся.
— И не собираюсь.
И он не останавливается. Сначала отдает мне все медленно, словно хочет прочувствовать каждую реакцию, услышать каждый вдох, изучить каждый звук, который я издаю, распадаясь на части под его руками и губами. Затем темп меняется. Его контроль истончается. Отчаяние, которое мы сдерживали годами, наконец-то прорывается наружу, и все становится более диким, более жадным.
В этом нет сладости, хотя каждое движение пронизано нежностью. Это желание. Тоска. Облегчение. Это более десяти лет незавершенных дел, которым наконец-то дали выход.
В какой-то момент он замирает ровно настолько, чтобы убрать волосы с моего лица, грудь тяжело вздымается, взгляд прикован к моему.
— Ты в порядке?
Я киваю, едва способная сделать полноценный вдох.
— Более чем.
Он проводит рукой по моей челюсти.
— Скажи, если тебе что-то нужно.
Я тяну его обратно к себе за затылок и целую, пока вопрос не отпадает.
После этого никаких разговоров – только сбивчивые звуки, хриплое дыхание, тихий скрип кровати и он, шепчущий мое имя так, словно это единственное слово, оставшееся в мире.
Я держусь за него так же крепко, впиваясь ногтями в его плечи, спину – во что угодно, за что можно зацепиться, потому что внезапно расстояние всех этих потерянных лет кажется слишком огромным.