Страница 44 из 119
Первым бросает Элвин и попадает в семерку: устраивает разминку, о которой его никто не просил. Теодор оглашает правила: засчитываются одинарные, двойные и тройные сектора. Попал в свой номер – ход переходит к следующему, а вопрос сгорает. Промазал – изволь отвечать.
Мой черед. Дротик намертво втыкается точно в двадцатку.
— Чистая случайность, — фыркает Теодор.
— Я вообще-то этим на жизнь зарабатываю.
— Ты бросаешь бейсбольные мячи по мишеням покрупнее, — парирует Элвин. — Тут совсем другое дело, — он целится дротиком. — Вот мне приходится загонять крошечную черную шайбу в ворота, которые перекрывает целая туша.
Второй раунд. Истон промахивается сантиметров на пять.
— Зверюга, как тебя вообще занесло в бейсбол на Аляске? Вы там с медведями тренировались? — допытывается Теодор.
Истон пускается в пространные объяснения: мол, отец подавал огромные надежды в колледже, но после внезапной гибели родителей пришлось вернуться домой, чтобы поднимать на ноги восьмерых братьев и сестер. Отец устроился тренером в местную школу, а все то, что не передалось Истону на генетическом уровне, по его же собственному скромному заверению, – чистый, самородный талант.
Руби приносит новую порцию выпивки и укоризненно качает головой, когда в третьем раунде я совершаю промах, а Саймон тут же выкатывает вопрос.
Я-то надеялся, они проявят хоть каплю снисхождения, но Саймон сразу берет быка за рога.
— Кто она?
Остальные трое поворачиваются ко мне с такой поразительной синхронностью, будто только и подкарауливали осечку.
— Без имен и подробностей, — отрезаю я.
Парни недовольно гудят, но я стою на своем. Им совершенно ни к чему знать, что я сохну по дочери менеджера.
— Ладно, — Саймон примирительно поднимает ладонь. — Тогда другой вопрос: как давно ты ее знаешь?
— Давно.
— Насколько давно? — допытывается Теодор. — Давай конкретнее.
Я кошусь на Истона.
— А разве тут не два вопроса?
— Чисто технически ты на первый так и не ответил, — парирует тот.
Я шумно выдыхаю.
— С одиннадцати лет.
Элвин восхищенно присвистывает.
— С одиннадцати? Да целая вечность прошла!
— Никакая не вечность, — отзываюсь я.
— Чертовски долгий срок, — роняет Истон, прицеливаясь для очередного броска.
Четвертый раунд. Теодор мажет мимо цели, потому и приходится выкладывать, за какие такие грехи ему закрыли доступ в два городских бара. История выходит презабавная: в одном случае фигурирует действующий аквариум, в другом – красующаяся на стене оленья голова.
Пятый раунд. Я снова мажу и глухо стону.
— А она вообще в курсе, что вечером вторника ты торчишь в баре с видом побитой собаки и выуживаешь советы? — допытывается Элвин.
— Нет, придурок.
— И почему же не в курсе? — интересуется Саймон.
— Да потому что нет никакого... — я осекаюсь. Все взгляды устремлены на меня. Даже Истону хватает совести изобразить на лице легкое раскаяние за кашу, которую сам же и заварил.
— Все слишком запутано.
— Вечно у всех все запутано, — хмыкает Саймон. — На нормальный ответ не тянет.
— О нашем общем прошлом она прекрасно знает, — отрезаю я. Мне-то кажется очевидным, но для них, видимо, новость. — Считайте, на два вопроса ответил.
Я прицеливаюсь для следующего броска. Дротик ложится точно в восемнадцатый сектор – маленькая, но все же милость судьбы.
Шестой раунд проходит без сучка и задоринки. Теодор выигрывает промежуточный этап, избавляя себя от необходимости объяснять, с какого перепугу целый сезон величал тренера чужим именем: впрочем, Элвин все равно припоминает историю исключительно ради того, чтобы побесить приятеля. И я искренне рад столь удачной передышке.
Седьмой раунд. Мажу я с таким позорным отрывом, который с точностью отражает последние успехи на бейсбольном поле.
Истон даже не отворачивается от мишени.
— И долго ты разыгрывал полное равнодушие?
— Три года, — выдаю я полуправду: сказывается усталость, да и пиво делает свое дело. Похоже, именно сегодня я окончательно решил сорвать замки и перестать держать все в себе.
В комнате на секунду воцаряется тишина.
— Три года? — переспрашивает Элвин.
— Плюс-минус, — знать обо всех предшествующих годах им совершенно ни к чему.
— А до тех трех лет? — интересуется Саймон.
— Тоже порядочно.
— И сколько же длится твое «долго»? — Теодор делает очередной глоток пива.
— Ее отец меня тренировал, — ответ уводит немного в сторону от чистой истины, поскольку раскрывать имя Пенелопы Рипли я не намерен, однако суть парни улавливают сразу: вот она, та самая запретная черта.
Саймон выкладывает дротики на бортик.
— Ее отец тебя тренировал?
— Да.
— И ты влюблен в нее еще с тех самых пор? — в тоне Саймона сквозит понимание: мое положение ему донельзя знакомо.
Я храню молчание.
— Считай, ответил «да», — бросает Элвин Саймону.
— Сам вижу, что «да», — Саймон закатывает глаза.
Теодор снова подбирает дротики.
— Ладно, ловите мой вопрос. Причем спрашиваю как человек, абсолютно не заинтересованный в исходе, — он направляет на меня дротик. — Чего ты ждешь?
Я открываю рот, чтобы ответить, но слова так и не срываются с губ.
Истон скрещивает на груди руки и пристально смотрит на меня. Мы никогда толком не говорили о нас с Пенелопой. По большей части оттого, что в прошлое намертво вплетен Фостер, и обсуждать подобное с Истоном кажется сродни предательству.
— Я пас, — выкладываю я дротики на бортик.
Истон понимающе кивает: он явно рассчитывает прижать меня к стенке позже и устроить настоящий допрос. Теодор качает головой. Элвин с Саймоном возвращаются к мишени.
Допив пиво, я желаю всем доброй ночи и оставляю Истона разбираться с «Чипманкс», благо помощь ему совершенно не требуется. Он ведь старше троицы. Весьма вероятно, они видят в нем холостяцкого бога, умудренного опытом и всеведущего.
На улице встречает прохлада. Замерев на тротуаре, я на мгновение застываю и шумно выдыхаю.
— Загулялся?
Я оборачиваюсь и замечаю шагающего по дорожке Фостера.
— Подгузники, — Фостер приподнимает пакет. — Девчонка милая до невозможности, но, блин, марает их будь здоров.