Страница 50 из 58
– Не смею?.. Что ж, конечно, вы правы. После той ночи я уже не мог возносить хвалу Господу. Я отрекся не потому, что не выдержал пыток. Три дня… Три дня висел я вниз головой в яме, наполненной нечистотами, но не отрекся. Я отрекся… Ну как, вы готовы? Так знайте: я отрекся, слушая стоны этих несчастных, которым Господь не помог ничем. Я молился до исступления, но Господь отвернулся от них.
– Замолчите!
– Хорошо. Молитесь! Но помните, что они терпят такие страдания, которые вам и не снились. Они висят здесь со вчерашнего дня. За что? А вы – вы спокойно взираете на их муки. И Господь – Он тоже бездействует!
Священник зажал ладонями уши. Но голос Феррейры и хриплые стоны просачивались сквозь пальцы. «Довольно! Довольно! Боже, Боже, Ты должен, Ты должен сказать свое слово. Докажи, что Ты – сама справедливость, благо, любовь. Докажи, что Ты всемогущий!»
Мрачная тень сомнения, словно огромная птица, накрыла его своим крылом. Он вспомнил казнь христиан. Бог молчал в то дождливое утро. Он молчал и в солнечный полдень, когда погиб одноглазый. Но тогда Родригес сумел примириться с этим. Нет, скорее ему удалось не поддаться сомнениям. Но теперь он больше не мог.
«Почему, слыша эти протяжные стоны, Ты безмолвствуешь?»
– Их подвесили вниз головой, – грустно сказал Феррейра. – Троих. Они висят с той минуты, когда вас сюда привезли.
Старик не лгал. Священник напряг слух – и стонущий голос неожиданно раздвоился. Ему уже не казалось, что это стонет на разные голоса один человек; тонкий протяжный стон сливался с низким и хриплым, но слышались они, без сомнения, с разных сторон.
– В ту ночь они пытали пятерых. Пятеро человек стонали во дворе, и ветер доносил до меня их стоны. Мне сказали: «Если вы отречетесь, этих несчастных тут же вынут из ямы, развяжут путы и смажут снадобьем раны». Тогда я спросил: «Разве они еще не отреклись?» Чиновник засмеялся. «Они отреклись, и не раз; но они будут страдать до тех пор, пока вы не сделаете того же».
Слезы душили Родригеса.
– Вы… Вы должны были молиться!
– Я молился. Я молился без устали. Но это не помогло. Кровь вытекала из них по капле: из крошечных надрезов за ушами, а также из носа и изо рта. Я знаю, потому что сам прошел через это. Молитва не облегчает страданий.
Священник вспомнил бурые шрамы, похожие на следы от ожогов, за ушами Феррейры.
– В награду они обретут блаженство, – сказал он.
– Вздор, – ответил Феррейра. – Не пытайтесь прикрыть красивыми фразами слабость духа.
– Слабость духа?! – Родригес возмущенно покачал головой, но без уверенности в душе. – Нет, я верую в их спасение!
– Ваша персона куда важнее для вас, чем эти несчастные. Во всяком случае, вас больше заботит собственное спасение. Если вы отречетесь, они будут избавлены от страданий. Но вы не хотите. А знаете почему? Вы боитесь. Боитесь разделить мою участь изгоя! – гневно сказал Феррейра и, уже спокойней, добавил: – Впрочем, и я был таким же. В ту страшную ночь я упорствовал, как и вы. Но разве это любовь? Пастырь духовный должен жить так, как жил Иисус. Окажись здесь Сын Божий… – Феррейра задумался. Потом с уверенностью заключил: – Он бы отрекся. Ради этих страдальцев.
Тьма начинала редеть. Сквозь щели уже пробивался белесоватый отблеск рассвета.
– Да. Он бы отрекся – чтобы спасти их.
– Нет, нет! – отчаянно крикнул священник. – Нет! Нет!
– Да. Он бы отрекся – во имя любви. Он бы пожертвовал всем.
– Перестаньте терзать меня! Уходите! Уходите скорее, – взмолился Родригес.
Но тут лязгнул засов – и дверь отворилась. В темницу хлынул утренний свет.
Феррейра участливо положил руку на плечо Родригеса.
– Вам предстоит мучительное деянье – во имя любви.
Пошатываясь, Родригес побрел за Феррейрой. Он едва переставлял ноги – казалось, они налиты свинцом. Феррейра тихонько подталкивал его сзади. В тусклом свете занимающейся зари галерея казалась бесконечной. В светлом проеме неподвижно чернели фигуры стражников и переводчика.
– Ну что, Савано, готово? Можно приступать?
Переводчик положил на землю какой-то ящик, снял с него крышку и извлек оттуда доску с прикрепленным к нему Распятием.
– Помните – во имя любви, – повторил Феррейра. – Не ждите пощады: вас отлучат от церкви, как и меня. Но есть вещи важнее, чем проповеди. То, что вы совершите…
…
Фумиэ
у его ног. На почерневшей от грязи доске с разбегающимися, подобно волнам, годичными кольцами распростер тонкие руки медный Христос в терновом венце. Искаженный страданием лик…
Священник в смятении всматривался в него. Как давно он не видел это лицо!..
– Ну же, – подтолкнул его Феррейра. – Будьте мужественны!
«…Господи! Сколько раз представлял я себе Твой благословенный лик. В горной хижине. Посреди бурного моря в утлой лодчонке. В безлюдных горах. Во мраке темницы… Я думал о тех минутах, когда Ты нес крест. И теперь мне предстоит попрать самое дорогое, самое прекрасное, что есть у меня!»
Разгоралась заря. Первые лучи осветили тощую шею священника, костлявые плечи. Он поднял Распятие и приблизил его к глазам. Ему неудержимо хотелось прижать к себе, поцеловать этот лик, истоптанный сотнями грязных ног. Он с неизъяснимой грустью отметил, что фигура Христа истерлась, повыщербилась. Слезы застлали ему глаза.
– Мне больно! – дрожащим голосом вымолвил он. – Больно!
– Это только формальность, – нетерпеливо сказал переводчик. – Наступите – и делу конец.
Родригес занес ногу – и вдруг его пронзила тупая, ноющая боль. Нет, это была не формальность. Он надругается над самым святым, самым чистым, самым прекрасным. Боже, какая боль! Какая невыразимая мука!..
«Наступи! – прошептал ему медный Христос. – Наступи! Я знаю, как тебе больно. Наступи. Я пришел в этот мир, чтобы вы попирали меня, я несу этот крест, чтобы облегчить ваши страдания».
Священник коснулся ногою Распятия – и взошло солнце. Вдалеке прокричал петух.