Страница 24 из 58
– Падре!.. – махнув рукой, крикнул он. Продолжая что-то вопить, он указывал на охваченный огнем поселок, давая мне знак, чтоб я схоронился. Я побежал что было сил по скользкой траве и, тяжело дыша, точно загнанный зверь, укрылся в расщелине между скал. Послышались шаги, и из-за соседнего валуна выглянула маленькая, мышиная мордочка Китидзиро.
Мне показалось, что у меня вспотели ладони, но, взглянув, я увидел, что это кровь. Очевидно, я оцарапал руки, уцепившись за камень, когда вскочил в эту расщелину.
– Падре… – Узенькие глазки следили за мной из-за скалы. – Здравствуйте, падре… – На заросшем щетиной лице появилась трусливая, заискивающая улыбка. – Здесь вам опасно… Но я буду оберегать вас.
Я молча смотрел на него, и Китидзиро отвел взгляд, как нашкодившая собака.
– Подожгли… Ужас-то какой… – Глядя вниз на поселок, он сорвал какую-то травинку и пожевал ее желтыми зубами. Наконец я догадался, кто разжигал костер и нагадил в хижине. Но почему он блуждает по этим горам так же, как я? Ведь он согласился попрать икону, значит, его уже не должны преследовать власти?
– Падре, зачем вы приехали на этот остров? Здесь тоже теперь опасно. Но я знаю другой поселок, где еще можно спрятаться.
Я продолжал молчать. Все деревни, где ступала нога этого человека, постигла жестокая расправа. Давнее подозрение снова закралось мне в душу. Возможно, Китидзиро – осведомитель властей. Мне говорили, что чиновники часто используют отступников. Чтобы оправдать в своих глазах собственный грех и душевные раны, отступники стараются заманить, увлечь на тропу предательства хотя бы еще одного христианина. Как падший ангел старается совратить, вовлечь во грех верных слуг Божиих…
Вечерняя мгла окутала окрестности. Подожженная с околицы деревня горела уже во многих местах, огонь перекинулся на соседние соломенные крыши; в вечерней дымке черно-красное пламя извивалось, словно живое существо. Стояла мертвая тишина. Казалось, жители поселка молча, без единой жалобы приемлют горькую участь. Слишком долго они страдали; может быть, поэтому уже даже не плакали, не стенали.
Снова брести куда-то было так же мучительно, как содрать корку с едва затянувшейся раны. «Трус… Малодушный…» – шептал голос в моей душе, но в то же время другой голос подсказывал, что нельзя поддаваться эмоциям и страстям. Ведь, кроме меня и Гаррпе, в Японии, наверное, не осталось священников… Если меня не станет, вместе со мной погибнет и Церковь! Какие бы унижения и страдания ни выпали на нашу долю, мы оба просто обязаны жить…
…Я ищу оправдания собственной слабости – такая мысль тоже пришла мне на ум. Мне вдруг вспомнилась одна история, которую я слышал в Макао. Некий священник-францисканец перестал скрываться и самолично явился в замок князя, владетеля Омуры, объявив, что он священник. Всем известно, какие последствия это имело для миссионерской деятельности и сколько христиан пострадало из-за его необдуманного поступка.
Нет, не для мученической кончины явились в эту страну священники – они обязаны жить, чтобы светильник веры не угас в эпоху гонений!
Китидзиро плелся следом, как приблудившийся пес. Когда я замедлял шаг, он тоже останавливался.
– Не шагайте так быстро… Я болен… – заныл он, едва волоча ноги. – Ну куда вы идете? Вы же не знаете здешних мест… За выдачу падре чиновники обещают триста монет серебром…
– Значит, моя цена – триста сребреников? – с горечью усмехнулся я, впервые нарушив молчание. Иуда продал Христа за тридцать сребреников. Мою голову оценили в десять раз выше.
– Одному вам идти опасно… – Он догнал меня и зашагал рядом, на ходу обивая веткой кусты при дороге. В сумерках разносились птичьи голоса.
– Падре, я знаю место, где живут христиане. Там безопасно. Пойдемте туда! Сегодня заночуем здесь, а завтра, когда рассветет, пойдем… – Не дожидаясь моего ответа, он присел на корточки и стал проворно собирать сухие, не подмоченные дождем сучья и ветки, потом, вынув из-за пазухи огниво, развел огонь.
– Вы, наверно, голодны? – Он вытащил из сумки несколько вяленых рыбин. Я смотрел на рыбу голодными глазами, рот наполнился слюной. С самого утра я ничего не ел, кроме сухого риса и огурца; угощение Китидзиро было для меня неодолимым соблазном. От рыбин, поджаривавшихся на разгоревшемся огне, поплыл восхитительный аромат.
– Ешьте…
Я с жадностью впился зубами в рыбину. Один кусок – и в душе я уже примирился с Китидзиро. Он смотрел, как я ем, с довольным и в то же время чуть презрительным видом, продолжая жевать траву, точно то были табачные листья.
Мир погрузился во мрак. В горах посвежело, холод пробирал до костей, и я прилег у огня, притворившись, будто уснул. Спать нельзя. Когда я усну, Китидзиро, конечно же, улизнет. Он наверняка задумал предать меня, как предал своих товарищей, и, возможно, сегодня же ночью. Каким соблазном являются триста сребреников для этого оборванца! Я закрыл глаза, и перед мысленным взором возник пейзаж, который я видел сегодня, блуждая по травянистому горному плато: море, сверкающее тысячами блестящих иголок, и разбросанные по нему маленькие островки…
Некогда по этому морю приплывали миссионеры, церкви украшались цветами и верующие приходили молиться, принося в дар рыбу и рис. Здесь, в Японии, открывались семинарии, и семинаристы, как мы когда-то, распевали на латыни гимны и даже играли на музыкальных инструментах, напоминающих орган или арфу, приводя в умиление своих князей…
– Вы спите, падре?
Не отвечая, я чуть приоткрыл глаза, наблюдая за Китидзиро. Если он уйдет, можно не сомневаться, что приведет сюда стражу.
Прислушиваясь к моему дыханию, Китидзиро начал потихоньку удаляться, стараясь ступать неслышно, как зверь; вскоре из-за кустов послышалось журчание – он мочился. Я думал, что он уйдет, но – странное дело – Китидзиро вернулся к огню, вздохнул, подбросил в прогоревший костер хворосту и протянул руки к огню, все продолжая вздыхать. Пламя освещало его лицо с ввалившимися щеками. Накопившаяся за день усталость взяла свое, и я уснул. Иногда я просыпался и всякий раз видел, что Китидзиро неподвижно сидит у огня.