Страница 8 из 76
Но день еще не был закончен. Нам предстояло много работы. Теперь нужно было как-то переместить двухтонную тушу на нашу террасу. Естественно, за раз это было невозможно, но к нам уже двигались волокуши с инструментами и шкурами по склону.
Вскоре разгорелся костер, разгонявший осенний холод, а следом — и сумерки приближающейся ночи. А мы все орудовали ножами и топорами. Как только разделывали часть, тут же отправляли вверх на волокушах. За раз удавалось утащить порядка ста пятидесяти килограммов. Но даже так большая часть туши останется тут на ночь. Главное, что мы вытащили все внутренние органы, сняли шкуру. Наверху у нас были холодильные ямы, да и ночью уже близко к нулю. Но даже так я понял, что придется использовать наш котлован.
«До сих пор не верится, что нам это удалось, — думал я, растягивая шкуры над ямой; сюда уже снесли довольно много костей, мяса и жира. К сожалению, гниению подвержены все части, пока не будут обработаны как положено. — И все же не буду рисковать. Не могу вспомнить, чтобы люди где-то активно использовали его. Как же плохо без соли…» — рассуждал я про себя.
Редко думаешь о важности столь привычной вещи, как соль, пока она не становится критически важным ресурсом. Проблема консервации была самой весомой из всех. Сушка и копчение не давали достаточно длительного результата, требовали поддерживающих условий. Но соль была иной… я теперь относился к ней почти как к волшебному порошку.
У меня была идея использовать производный продукт пиролиза — древесный уксус — для консервации. Звучало вроде логично. Уксус и уксус. Но я был тем еще химиком, потому резонно беспокоился о побочных явлениях для человеческого пищеварения. Большая часть… почти все мои решения были основаны на тех знаниях, что применяли древние люди. И я никак не мог припомнить, чтобы у него имелось такое назначение.
— Ху-х… — пробило меня ознобом, и я глянул в сторону гор, где давно уже скрылось солнце. — Пора к костру. Сегодня мы сделали все, что могли.
Было принято решение, что у оставшейся части туши мы оставим дежурить четырех человек. Те будут спать посменно. На такую добычу вполне может позариться стая гиен или пещерный лев. И потому на пост заступят: Ранд, братья Шанды и Шайя. Там же, внизу, мы поставили простой шалаш на ночь и разожгли внушительный костер. А завтра мы должны полностью разобрать тушу и заняться сопутствующими делами.
— А где все? — спросил я у Белка, когда подошел к костру.
Тут сидел только он, что было явлением странным. Даже… пугающим.
— Ака, Дана и Тар-Аг внизу еще, помогают там с чем-то, — проговорил он тихо, с какой-то лукавой улыбкой. — Щенков загнал в шалаш, — он махнул на крайнее из жилищ. — Они и так с ног валились. Пусть спят до света.
— Хорошо… — нахмурился я. — Пригляди за ними, чтобы дошли. Ночь будет темная и холодная. Не хотелось бы, чтобы кто-то расшибся на склоне.
— Не волнуйся, прослежу, — пообещал Белк и встал с каким-то излишне воодушевленным видом. — Завтра будем духам часть давать за дар зверя. Тебе говорить за Горма, как положено у костра. Уж никто теперь не сомневается в том, что твоя тропа верна. Волк, — в этом последнем слове словно смешались благодарность, уважение и какое-то… облегчение? — Ты так и не желаешь принимать имя Горма?
— Нет, Белк, — покачал я головой. — Мы уже говорили с тобой, знаешь. Если я и приму имя, то не Горма, Сови или Ваки. У меня же уже есть.
— У тебя хорошее имя, да не по духу тебе, — запротестовал Белк, но быстро сдал назад, он мое мнение знал. — Как знаешь, Ив, но эта охота достойна имени Горма. Земля не получила ни капли волчьей… да и оленьей крови. Хорошая охота.
— Да, хорошая, — согласился я и уже собирался позвать Ветра.
Но Белк остановил меня, вновь заговорив:
— Знаешь, ты ведь доказал всем, что волк по сути. Крови, может, другой, но волк. — Я не понимал, к чему он клонит. Но он опустил глаза вниз, на землю, наверное, впервые на моей памяти. — Ты даровал нам новую стаю. Даровал тропу и тепло костра. И тебе положен дар. — Он вновь глянул на меня. — Дай плоти отдых. Позволь телу отдать боль. Пусть жилы ослабнут хоть на миг.
— О чем ты? — не понимал я.
Он легонько улыбнулся.
— Пойдем, хочу показать тебе кое-что, — загадочно сказал он.
Но любопытство — мой грех, потому я пошел следом. И быстро понял, что мы направляемся в сторону шалаша Уны. Сердце само собой заколотилось, кровь заиграла, разгоняя холод.
— Белк?..
— Не отказывайся от дара женщины, что желает тебя. Не так волк жить должен, — сказал он мне, остановившись под кроной кривой сосны. — Я вижу, что тебя тянет что-то, жует внутри. — Он взял меня за запястье и дернул. — Отбрось! Не нужно оно! — Он потянул меня за руку и развернул лицом к шалашу. — Иди к ней.
И я пошел. Ступни ощущали холод земли сквозь подошву мокасин. Кожа становилась влажной от пота. Грудь все ширилась, выпуская горячее юношеское дыхание. Я ощущал весь тот спектр, все те забытые ощущения, что доступны лишь юноше, который еще не познал девушку. Это не была любовь или влюбленность, но и не слепая страсть или естественное желание тела. Это была смесь всего и разом — тот непонятный счастливый комок, который путается в желудке всего раз в жизни. Сладостное предвкушение и липкий страх… так странно вновь ощущать что-то столь ярко.
Не знаю, Белк ли так повлиял на меня либо же я сам окончательно признал собственные желания. Но я остановился перед шалашом, где горел свет тусклого очага. Отодвинул полог и увидел ее.
Она стояла у стены голыми ступнями на большой шкуре пещерного медведя. На плечах у нее лежала длинная накидка из мягкой оленьей шкуры, прикрывающая тело, обернувшая ее. А глаза — такие ясные — смотрели на меня, даже при том, что плечи подрагивали.
— Уна, — сказал я, заходя внутрь.
— Ив, — ответила она. Это было всего лишь приветствие, но звучало оно как признание и согласие, даже как приглашение.
Я сглотнул и подошел. Протянул руки и понял, что и мои дрожат. Но пальцы коснулись шкуры оленя и сжали ее. Медленно она сползла вдоль ее тела. И я осознал, что никогда больше не испытаю того же, что и сегодня ночью.
Мир растворился в тот самый миг, когда наши губы соприкоснулись. И этой ночью она стала моей первой женщиной, а я — её первым мужчиной. Это было дикостью для рассудка человека, что когда-то оглядывал ледяную равнину. Но тот человек давно исчез, растворился без следа. И не было чувства вины или сомнений.
Больше не было.
* * *
А теперь… достаточно динамично⁈ ХА-ХА-ХА!