Страница 97 из 104
— У нас это зовут почётным назначением. Почёта там ровно столько, чтобы крыша не текла. Одним словом — перевалы.
— Он старый, — тихо сказал Токей. — Перевалы — это высота и холод. Лекарь при нём будет?
— Слуга обучен. — Лисса разгладила конверт ладонью, и жест вышел слишком ровным. — Долина своих стариков не убивает, Токей. Долина их убирает. Это хуже.
— Писать ему можно? — спросила Судзу.
— Дважды в год, через канцелярию круга, с прочтением. — Лисса достала из-за пазухи второй лист, сложенный вчетверо по строгим долинным сгибам: руки помнили выучку. — Уже написала. Три слова. Больше через их прочтение не пронести, а эти пройдут, придраться не к чему.
Какие это были слова, она не сказала, и никто за столом не спросил.
Вечером Сэт нашёл её на лестнице, на их ступенях. Она сидела, глядя в стену, и губы у неё беззвучно ходили по кругу. Сэт сел рядом и молчал, пока губы не остановились.
— Он мне тогда сказал: держись выбранных крепче крови, — проговорила она в стену. — Я держусь. А его крови держаться теперь не за что, круг вычеркнул, перевалы примут. Свободная я, Сэт. Свободнее в этом куполе нет никого.
Усмешка у неё вышла кривая и не удержалась на лице дольше вдоха.
— Только свободу мою добывала не я. Её добыл старик, которого за это увозят в горы.
Сэт знал это, целый год с этим прожил, и утешать не стал, утешение значило бы здесь меньше молчания. Он сделал то, чему выучился за зиму, то есть просто остался сидеть рядом, плечом к плечу, и через сколько-то вдохов плечо у неё перестало быть каменным.
— Он всегда считал наперёд, — сказала она уже другим голосом, рабочим. — Значит, и перевалы посчитал заранее, и всё равно поручился. Теперь мне остаётся одно.
Она поднялась со ступени одним движением, по-долинному, не помогая себе руками.
— Быть той, за кого он поручился.
С того дня она бегала дальше и злее, каждое утро, вдоль внутреннего обвода купола, по часу и дольше. Сэт выходил смотреть, потому что смотреть ему велел старик на белом песке: «Гляди за ней, огненосец, когда бежит». Теперь Сэт понимал это наставление каждой клеточкой. На длинной прямой у складов Лисса раз за разом чуть запаздывала гасить разгон, на долю, на полдоли, и в этом запаздывании было что-то от гонца, которому некуда доставить весть. Говорить он ей ничего не стал. Его дело было молчаливое: каждое утро без пропусков стоять в конце прямой, там, где разгон полагается гасить. Гасила она его ровно там, где стоял он.
Мастерские дома Сэндо стояли в верхнем городе, за административным шпилем, в длинном корпусе без единого герба на фасаде и с грузовым шлюзом в торце. Дом, державший касту Разума, вешал гербы там, где жил, а не там, где работал.
Сэт пришёл в начале лета, как условились, с рулоном под мышкой. Вахтёр посмотрел на форму без нашивок и открыл было рот, но из глубины коридора вышел Рэйдзи, и остановил его одним жестом.
— Со мной, — сказал Рэйдзи вахтёру и, не задерживаясь, Сэту: — Идём. Мерят до полудня, после полудня у них литьё.
В цехе пахло разогретой пласталью и озоном, свет стоял ровный и без теней, а поверх ровного шёпота вытяжки изредка тонко звенело. Сэт считал это место тем, другим зрением, и читалось оно странно, течения работников были вышколены все под одну гребёнку. Выглядели они в течении фьёра как механизмы единого сложного устройства, а не как живые люди.
Работал с чешуёй немолодой мастер, у которого руки были в мелких старых ожогах. Он раскатал чешую по столу, прошёл вдоль неё ладонью, не касаясь, и первое, что сказал, было не про работу:
— Год носили?
— Надевал дважды. Оба раза недолго.
— Оно и видно. — Мастер поворошил сегменты у плеча. — Легла на вас криво, потому что вы её не носили. Такие вещи садятся под тело при движении, когда тренируешься. А когда лежат — теряют форму, не подо что им форму принимать, вот и коробятся.
Ладонь его пошла дальше, остановилась над грудиной и там задержалась. Молчал мастер долго, дольше, чем полагается молчать над простой работой.
— А вот это кто делал?
— Что?
— Двойной слой. — Мастер отогнул край и показал. — Здесь у неё сегменты сошлись внахлёст, в два ряда. Мы так не набираем: тяжело и без нужды.
— Она может сама?
— Она перестраивается по хозяину, на то и композит с памятью. — Мастер выпрямился. — По хозяину, юноша. Не по своей воле. Стало быть, у вас тут есть что-то, что она сочла нужным прикрыть двойной защитой.
Сэт не ответил. Отвечать было нечего, а врать при Рэйдзи не имело никакого смысла. Рэйдзи стоял в двух шагах и слушал внимательнее, чем нужно при чужой примерке.
— Подтяну по всему полю, — сказал мастер, теряя к разговору интерес. — Двойное трогать не стану: где вещь легла сама, там она легла правильно. Заберёте через три дня. И носите её, а не храните. Это вам не украшение.
До самого шлюза Рэйдзи шёл молча и заговорил уже у выхода.
— Спрашивать не буду.
— Спасибо.
— Не за что, я не из вежливости. — Он остановился. — Ответ мне не пригодится, а вопрос испортит другое дело. Обмен.
— Чем?
— Не техникой дома: техника не моя, хоть я ею и пользуюсь. Своим. Я покажу тебе, как я рассчитываю стратегию. Как раскладывают чужой метод на доли, как ведут лист на человека, как заранее видят, где он начнёт терять. К этому я пришёл сам, и дом на это прав не имеет.
— А взамен?
— Взамен ты покажешь, как набирают строки без листа. Те три, которые у тебя вышли неправильными, тоже неси. Неправильные полезнее.
— Когда?
— Не сейчас. Осенью нас разведут по ярусам, видеться будем реже, и это к лучшему: обмен второпях выходит неровным. — Рэйдзи протянул руку, что делал в жизни, судя по всему, нечасто. — Первый ход за тобой. Ты позвал на нижние площадки, теперь позвал я, и мы в расчёте.
Пожатие вышло сухое и короткое, ровно на один такт, и рука была правая, та самая, о которой Токей сказал «год запястья», и подавал её Рэйдзи осторожно.
Дальше пошло лето, и в этом лете завелись мелочи, ни одна из которых поодиночке не тянула даже на запись.
Огонь напомнил о себе на второй седмице, вечером, на рядовой учебной заливке из тех, что Сэт вёл не глядя, сотнями за спиной. Зал стоял пустой, и заливка шла своим ходом, как ходила сотни раз до того вечера. Просто в какой-то доле огонь пошёл вверх, к высокому своду, всей массой разом, и запирать его пришлось в четыре приёма там, где всегда хватало одного.