Страница 76 из 104
Стол F7 ждал у прохода всем составом, и по дороге к ним Сэт услышал собственное имя ещё раз десять, с ярусов, из потока, от чужих: его звали поздравить, окликали, и на каждый оклик тело отзывалось правильно, своим разворотом, и каждый разворот был маленькой отдельной победой, о которой знали шестеро.
На дальней галерее, у выхода, мелькнула знакомая белая рубашка, постояла, пока дочитывали слово Совета, и исчезла, не подходя: кому-то было довольно строки, вставшей в его выправляемую карту мира.
А потом, уже у прохода, в шаге от протянутой руки Токея, его догнало то, что шло за ним от самого круга.
Пришёл пик: белая ровная боль и простота на самом верху, где не было ни чужого, ни своего, а было одно держание.
Второй раз за луну Сэт проводил перепись стоя, посреди чужого шума, не дрогнув лицом: в прошлый раз он держал её с чужим мальчишкой на руках, теперь со своей ступенью, и держал одинаково срочно. Он пошёл по пику изнутри, по списку, шаг за шагом, как ходил по всему, и спрашивал по порядку: где руки, где дыхание, кто ведёт счёт. Руки нашлись, дыхание нашлось. А в самой сердцевине пика, там, где держание стало чистым, как вода, перепись упёрлась в гладкое место без единой зацепки, где не было ни усилия, ни голоса, ни «моё». Держание было. Держащего он вспомнить не мог.
Он стоял посреди поздравлений, со ступенью, которой у него не отнимет никто, и не мог ответить себе на один вопрос, тот самый, ради которого всё затевалось.
Кто держал боль на пике.
Праздновали тихо, по-домашнему: Оки торжественно зачитал вслух весь листок хороших наблюдений, от разворотов до гайки, и стол постановил считать листок документом. Радость была настоящая, только стояла она в Сэте не одна.
Лисса поймала это первой: вышла за ним следом, когда он понёс кружки, и остановила в тёмном коридоре одним словом:
— Чем?
— Что — чем?
— Чем держал на самом верху? — Она смотрела снизу вверх, и глаза у неё были требовательные и очень внимательные. — Я видела метку. Ровнее твоего контура сегодня не было ничего в этой чаше. Слишком ровно для человека, у которого болит. Чем держал, Сэт?
— Не знаю, — сказал он. Лгать ей было незачем, а себе он лгать не умел.
— Честно. — Лисса помедлила и коротко перехватила ему запястье своим хватом, большим поверху. — За честно — держу. Разберёмся. Теперь нас таких — с непонятным внутри — двое, привыкай к компании.
Позже, за общим столом, в зазоре между двумя чужими историями, Юки спросила его негромко, для него одного, не повернув головы:
— Как было на самом верху?
— Просто, — сказал Сэт. Другого слова он так и не отыскал.
— Знаю это «просто». — Юки кивнула так, как кивают давно знакомому диагнозу. — Про него и поговорим. Не сегодня.
— Сегодня — спать, — вмешался Токей тоном назначения. — Все разговоры завтра. Завтра, чует моё лекарское, вопросы к нам найдутся.
Ночью у себя он раскрыл список. Строка ранга встала сама и без усилия: «Сан-дан. Взят. По праву». А вот вторую строку, ту, что о пике, он принимался писать трижды и трижды стирал, потому что слова не подбирались, а лгать перепись не умела. В конце концов он оставил её такой, какой она и была правдой: «Пик держал. Кто — не досмотрел».
За стеной, далеко внизу, шла себе и шла Эвала. В груди было тихо, той занятой тишиной мастерской, где закончили большую работу и прибирают инструмент.
Вопрос о том, чей это инструмент, Сэт унёс с собой в сон.
А чужое в ту ночь не пришло. Впервые за седмицу прилив не тронул края ни к отбою, ни в глухой час, ни перед рассветом. Море отступило дальше обычного и стояло где-то там, в темноте, тихое.
Как вода умеет отходить перед по-настоящему большой волной, Сэт видел один раз, на старой записи с земного берега. Запись он вспомнил под утро и до колокола уже не спал.