Страница 70 из 104
Перепись меж тем прирастала. В новой графе стояло уже три строки на «кто», и, глядя на них, Сэт видел не три строки — очередь: за третьей вставала четвёртая, за четвёртой десятая. Устав, считавший до сих пор одни его победы, впервые повёл счёт проигрышам — и вёл его тем же ровным почерком, каким считал всё остальное.
Судзу не стала ждать, пока он созреет сам. Она подстерегла его у жёлоба, где он помогал Оки с вечерним стоком, переждала, пока Оки утащит своё ведро, — и развернула планшет вместо приветствия.
— Смотри. Осень. Почерк твоей заливки. — По экрану тянулись гребни, ровные и одинаковые, зуб к зубу. — Читается с одного взгляда: тяжёлый вход, скупой выход, всё резко, всё твоё. Теперь последняя седмица.
Второй график был заселён двумя породами. Резкие гребни его руки стояли, где стояли. А в промежутках, чередуясь с ними до отвращения аккуратно, лежали чужие: длинные, пологие, тоже скупые — только скупостью другого толка, старой и выношенной, какой скупятся люди, всю жизнь знавшие, что сил отпущено меньше, чем задач.
— Я проверила это на тебе прежде, чем принести, — продолжала Судзу. — Позавчера, помнишь, я показывала тебе записи заливок «для сверки таблицы» и просила отметить свои? Ты отметил одиннадцать из двадцати. Шесть чужих записей ты назвал своими. Не задумываясь. Твоя рука для тебя уже неотличима от той.
— Помню. — Ему стало холодно задним числом: тест он тогда прошёл, не заметив теста.
— В тебе два почерка, — сказала Судзу. — Я это вижу с седьмой седмицы курса — с того дня, когда ты попросил не приписывать тебе лишнего, и я пообещала. Обещание я держала: считала молча, в отдельный столбец, для себя. — Она подняла глаза, и в них была непривычная, тяжёлая для неё вещь: бессилие. — Но переменная растёт. С осени её доля — втрое. Уравнение перестаёт быть твоим личным делом, Сэт: вторая рука пишет уже в каждой твоей четвёртой заливке, а ты её даже не чувствуешь. Я проверяла — не чувствуешь.
— Не чувствую, — признал Сэт. Врать ей было бессмысленно и незачем.
— Тогда слушай главное, и это худшее, что я говорила за год. — Судзу закрыла планшет и держала его прижатым к груди, как держат щит. — Я не могу это решить. И отбросить не могу. В моих столбцах нет способа отличить, где кончаешься ты и начинается он: почерк — вижу, границу — нет. Первый раз в жизни у меня есть числа и нет ответа. Мне это… — она поискала слово со своей всегдашней точностью и нашла честное: — Мне это страшно.
— Спасибо, что молчала, — сказал Сэт. — Я просил — ты держалась. А теперь я прошу другого. Открой столбец. Считай меня вслух, как считаешь всё: с этого дня твой учёт мне нужнее моего — мой, выходит, врёт и не знает об этом.
Судзу кивнула — один раз, быстро, и по тому, как разжались её пальцы на планшете, стало видно, чего ей стоили эти седмицы молчания при собственных числах.
— Ты встречала такое у других? — спросил Сэт. — Два почерка в одном человеке.
— Нет. — Судзу ответила сразу, и по этой скорости было ясно: искала. — Я подняла всё, до чего дотянулась, включая архив мер за сто лет. Двух почерков нет ни у кого. Один раз попалось обратное — старая запись, ещё довоенной формы: почерк один, безупречно один, а личности в нём… — она поискала слово и сдалась: — Личности в нём считалось две. Как один человек, пишущий в четыре руки с самим собой. Запись без имени, раздел шифрованных мер. Не спрашивай. Я не поняла её тогда и не понимаю сейчас, просто держу в том же столбце, где теперь ты.
Она замолчала — и молчание её было внятным, размеченным, как страница: Сэт почти слышал в нём пункты, которые она решила не произносить. От этой внятности по спине прошло знакомое, из сна: одна из теней за длинным столом молчала так же. Он загнал это узнавание поглубже и не сказал о нём ни слова. У Судзу и без того дрожал планшет.
Юки нашлась там, где находилась всегда, когда была нужна, — на кромке, у воды, в час, когда нижние залы пустели.
Он рассказал ей всё: сон, хват, лестницу к звёздам, три строки на «кто». Юки слушала, глядя на воду, и по её лицу, как всегда, не шло ничего, — а потом сказала то, что Сэт потом носил в себе дольше всех вердиктов:
— Ты как я. Недопроявленный. Только наоборот: меня проявляется меньше, чем меня есть. А тебя — больше, чем ты.
— И что с этим делают?
— Живут. — Она пожала плечами. — Я живу всю жизнь. Слушай, как это делается. Я тверже всего, когда меня досматривают. Одна — растекаюсь, при своих — стою. Ты видел сам: под двумя взглядами у вещей твердеют края. Я — вещь, Сэт. И ты теперь вещь. Не ходи один. Дай своим на себя смотреть — не по очереди, не украдкой: подолгу, как мы с тобой смотрим на воду. Пусть досматривают тебя до твёрдого состояния.
— А если досмотрят не меня?
— Для того и свои. — Юки повернула голову. — Чужой досмотрит то, что ярче. Свои досматривают то, что твоё. Токей знает тебя руками. Судзу — столбцами. Я — краем. Прибавь Лиссу — выходит четыре способа видеть одного человека, и при нужде все четыре сойдутся в одной точке. Между четырьмя не теряются, Сэт. Даже нарочно.
Она помолчала — ровно столько, чтобы следующее прозвучало отдельно.
— А нарочно ты попробуешь. Оно умеет просить, и просит всегда твоим голосом: другого голоса у него нет. Вот тогда и проверим, кто кого досмотрит.
— Это всё?
— Имя ещё.
Юки подобрала с песка камешек, подержала в горсти и опустила в лунку — так она ставила точки в разговорах, которые считала стоящими.
— Скажи своим: пусть окликают тебя чаще. Целиком, в голос, глядя в лицо. И сам отзывайся — не кивком и не «да»: всем телом, как отзываются на гонг. Каждый раз, без скидок.
— Зачем?
— Имя — это край, только держат его снаружи, другие. У меня на резервации всё уплывало по очереди: лицо, голос, что там ещё есть у человека. Имя уплывало последним. За него я и держалась, пока не выучилась держаться сама. — Юки помедлила. — Зеркало тут не помощник. Зеркало показывает того, кто пришёл. Имя спрашивает того, кого звали. Разница — как раз ты.
И, не дав ему дообдумать, она подняла глаза — прямо, в упор, взглядом, который доставала реже любого оружия, — и позвала. Ровно, полностью, как произносят при внесении в списки:
— Сэт Миккон.
Тело ответило раньше головы. Внимание развернулось, стойка подобралась, готовность встала по местам — всё разом, одним движением, как встаёт по гонгу строй. И всё это было его: от макушки до пяток, без единой чужой доли.
— Видишь. — Юки уже смотрела на воду. — Край цел. За него и держись.