Страница 56 из 104
До вечера Сэт носил разговор в себе и раскладывал его по полочкам, как раскладывал всё: что сказано, что показано, что оставлено недосказанным нарочно. Выходило тревожно и чисто: Джеймс не солгал ни разу — новое зрение подтверждало это на каждом его слове, — но и правду он отпускал взвешенными долями, как отпускают со склада. Рассказать столу следовало, но только после рекорда, когда пройдёт борт из долины и станет видно, какая из двух туч ближе. В груди при всём этом было тихо: у спящего не нашлось мнения о Джеймсе Съенто-Пачине, и Сэта такое разделение труда устраивало.
За ужином он молчал о разговоре, и стол F7 его молчание уважил — только Токей после еды кивком отозвал в сторону и без спроса взял его правую руку в свои.
— Немота?
— По краю держится. У большого пальца.
— К третьему дню сойдёт. — Токей повернул ладонь к свету, надавил, следя за лицом. — Если к третьему не сойдёт — это уже не ожог, и тогда разговор у нас будет другой. Покажешь послезавтра.
О том, от чего был ожог, он не спросил ни словом — лекарская его деликатность всегда знала, где кончается рана и начинается чужое.
Позже, у себя, Сэт вытащил из-под койки рулон, который не разворачивал с турнира.
Чешуя развернулась с тихим сухим шелестом — матово-серая, без единого блика, сегмент к сегменту; у груди, там, где пластины ещё тогда сошлись сами собой в двойной слой, полотно казалось чуть плотнее, и Сэт провёл по этому месту ладонью, не отвечая себе, зачем. Приз двухсотого турнира. Работа мастерских дома Сэндо — теперь он знал это твёрдо и знал, что Рэйдзи знает тоже. Судзу тогда сказала про такие вещи два слова, и оба сегодня встали в полный рост: защита. И мишень.
— Примеряешь? — Лисса стояла в дверях, стучать в F7 было не принято.
— Вспоминаю.
— Вспоминай быстрее. — Она прошла, села на край койки, тронула серый сегмент пальцем, и полотно под пальцем на долю мгновения окаменело и отпустило. — Раз уж такие, как Съенто-Пачин, начали поить тебя чаем.
— Ты знаешь?
— Купол маленький. — Лисса пожала плечами, но глаза у неё были невесёлые. — Съенто-Пачин ручаются за грузы половины орбиты, их слово в порту весит больше иной печати. Если из такого дома человек приходит сам, без цветов и без свидетелей, — значит, дело у него либо очень личное, либо очень плохое. Что он хотел?
— Понять, почему я выигрываю. И предупредить, что этого не простят.
— Хоть один честный. — Она посидела ещё, глядя на серое полотно, потом поднялась. — Убери. Носить пока рано. Но чистить — пора. Сухой ветошью, по сегменту, вдоль жил — и не вздумай маслом: проводящие жилы глохнут.
— Откуда ты знаешь, как её чистить?
— Я выросла среди вещей, которые нельзя портить, — сказала Лисса уже от двери, и прозвучало это ровно настолько горько, насколько она позволила.
На предплечьях полотна темнели гнёзда, и в гнёздах, вставшие ещё тогда «как родные», ждали своего накладки Корча — единственное в этом призе, что было старше самого Сэта в Академии.
Сэт скатал чешую по старым сгибам рулона и, укладывая её под койку, привычно тронул нагрудный карман — там, плечом к плечу, лежали оба рыцаря, деревянный и мыльный. Привычка была старше любых правил и старше всех сегодняшних слов, от неё, как всегда, стало проще.
К ночи купол укладывался, как укладывался всегда: свет по ярусам оседал до дежурной синевы, шаги редели, и слышнее делалась вода за стеной.
Гонца он увидел первым — просто потому, что теперь видел раньше, чем смотрел.
У входа в корпус, в неровном пятне дежурной синевы, стоял парень едва старше Лука — дорожная одежда с чужого плеча, красноватый кант старшего дома, ни одной нашивки Пути, лицо из тех, какие в больших домах отправляют в дальние дороги. Течение у него было стёртое, загнанное: суточный борт, а до борта — долгая дорога. И от одежды, когда Сэт поравнялся, тянуло сухим смолистым духом — тем самым долинным ладаном, которым в прошлом году пахли первые ряды клановой ложи.
— Мне велено к Наоке Лиссе, — сказал гонец, глядя между Сэтом и стеной. — В руки.
На голоса из общей комнаты выглянул Лук, увидел красноватый кант — и исчез беззвучно, как умел только он, через полвдоха за дверью стихла таблица Судзу.
Лисса вышла на зов молча, будто ждала его всю луну. Первым делом — раньше бумаги — она оглядела самого гонца, от стоптанных дорожных сапог до серого лица, и бросила через плечо, внутрь дома:
— Похлёбки ему. Горячей. — И только потом протянула руку: — Давай.
Гонец отдал и как будто стал легче на треть.
— Ответ будет? — спросил он, и по голосу было слышно, на какой ответ он надеется.
— Скажешь: прочла, — отозвалась Лисса, не поднимая глаз от сгибов. — Всё.
Бумага была настоящая, земная, сложенная вчетверо по строгим старым сгибам. Лисса развернула тут же, у входа, при дежурной синеве, не унося к свету. Читала долго, на такой лист слов много не войдёт, но она прочла его, похоже, не один раз.
Потом сложила — точно по тем же сгибам, не глядя: руки помнили выучку, от которой она полгода уходила.
— Что там? — спросил Сэт.
— Борт из долины. — Лисса смотрела мимо него, туда, где за стеной, невидимая, шла к нижним куполам Эвала. — Старшие едут сами.
— Когда?
— Через шесть дней. — Она сложила руки, пряча кисти под локтями, как делала только на холоде, которого сейчас не было. — Аккурат к рекорду Сэндо, при полном куполе гостей. Долина умеет выбирать дни.
Из глубины дома, перебивая ночь, тянуло горячей похлёбкой: гонца кормили.