Страница 24 из 104
— Лекарь подтвердил, — сказал он без предисловий, поскольку предисловия не несли данных. — Старая перегрузка правого запястья, лет шесть. Заросла криво, уводит струю на волос при полной нагрузке. Он искал четверть часа с приборами и нашёл только потому, что я сказал, где искать. Я спросил, мог ли человек увидеть это глазами через зал. Он засмеялся. Потом посмотрел на меня и перестал.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Порядок требует: ты дал верные данные, тебе положено знать, что они подтвердились. — Рэйдзи смотрел на него сквозь сумерки ровно и внимательно, и впервые за всё знакомство Сэту показалось, что метод работает сейчас не над задачей, а над собственным условием. — Вопрос о твоём ни-дане закрыт. Не случайность. Вместо него открылся другой, и он хуже. Шесть лет во мне лежал незакрытый счёт, и я о нём не знал. Я беру ступени с восьми лет и ни разу не почувствовал цены — в моей картине это значилось преимуществом: другие платят, я нет. Сегодня выяснилось, что запись неверна. Платил и я, просто мне не приходило счёта. Теперь пересчитай сам, ты это умеешь: если один счёт пролежал скрытым шесть лет, сколько их лежит всего?
Он сделал паузу, ровную, как его шаги.
— Я не чувствую, когда с меня берут. Ты чувствуешь всё, сразу, до капли. До сегодняшнего утра я записывал это как твою слабость. Перезаписал: это два способа узнавать одну правду. Твой — раньше. Мой — позже, разом и, подозреваю, с процентами.
Сэт молчал. Такое молчание положено выдерживать, и он ждал — а в груди, слева, тихо тянуло тёплым, и он стоял к этому тёплому спиной, как стоят спиной к сквозняку.
— У меня остался один пункт, — сказал Рэйдзи. — Седьмой размен. Резерв был. Ты его не взял. Почему?
— Тем, чем было продолжать, — сказал Сэт, — продолжал бы не я.
Рэйдзи молчал такт. Потом второй — и это было всё равно что другой человек кричал бы и бил стену.
— Не понимаю, — сказал он наконец с той же ровностью, с какой сообщают время. — Зафиксировал дословно. Пока не понимаю. — Он повернулся уходить, ступил на лестницу и добавил, не оборачиваясь, уже из темноты: — Твой способ берёт с тебя в каждом такте. Мой молчит годами и предъявляет разом. Но сегодня я промахнулся заготовкой первый раз за восемь лет, а ты, проиграв, ушёл с круга целым. Есть ненулевая вероятность, что дорогое и надёжное — одно и то же. Я подумаю. Не мешай данным, Миккон. Не сломайся раньше, чем я досчитаю.
Когда шаги с эхом стихли, Сэт остался у железной двери один и, прежде чем войти, посмотрел на себя зрением — туда, куда весь день не смотрел, куда днём не пустил Токея.
Щель стала шире. На волос — но шире.
Он постоял над этим, как стоят над задачей, которая не решается, и не сходилась она в одну сторону, самую важную. Он ведь не брал. Весь бой, на самом краю, не взял ни капли, отдёрнул, отдал за это круг и выстоял своим. А мерили, выходит, вовсе не то, что он брал. Мерили, сколько он простоял рядом с открытым и слушал, что предлагают.
Арифметика выходила простая и скверная. Своей скоростью не догнать. Чужого не взять. Между этими двумя «не» оставалась щель шириной в волос, и из неё ровно, терпеливо тянуло теплом.
Ночь он просидел в каморке при светильнике и никуда не пошёл.
Часы он знал. Они лежали в голове с той ночи, подобранные, будто считал их не он: вечером после лекций, до девятого часа, старик один. Дорога через Академию — треть часа быстрым шагом. Постучать и сказать простыми словами: моё, отдай. Синкай откроет и не спросит лишнего, в этом и была ловушка — никто бы не спросил, кроме него самого.
Сэт сидел на койке, держал руки на коленях ладонями вниз, как держат на осмотре, и смотрел, как выцветает светильник на скобе — заряд в старом конструкте к ночи оседал, как муть в стоячей воде. Где-то внизу, в мастерских, глухо ударил отбойный молот. Девятый час вышел. Сэт разжал зубы и обнаружил, что всё это время считал не вдохи — удары сердца.
Первый вечер он выиграл. О том, сколько таких вечеров впереди, он себе думать запретил.
Зов пришёл позже, во втором часу, когда светильник дожил до дежурной синевы.
Сначала Сэт принял его за тягу из щели — тёплое течение в груди, слева, знакомое до тошноты, — и привычно встал к нему спиной. Течение не унялось. Он прислушался как следует, всем зрением, которым читал чужие русла через зал, и понял, что ошибся стороной. Тянуло не изнутри. Сквозь стену и камень северного крыла, через половину спящей Академии — с юго-запада, где среди складов и мастерских стояла захламлённая каморка с одним окном.
Книга звала. Так она звала его в ночь после финала, когда лежала ещё на расстоянии руки, — и Сэт тогда думал, что выдержал трудное. Теперь то самое слабое тёплое течение, которое он долгое время приучал себя не замечать сквозь доски под койкой, шло издалека — и доходило таким же. Не тише. Не глуше. Половина Академии лежала между ними — каменная, спящая, со всеми своими стенами и перекрытиями, но всё равно зову не помешала.
Он сел на койке и заставил себя додумать до последнего вывода, потому что недодуманное страшнее.
Пока книга лежала под койкой, её тепло можно было считать свойством вещи. Вещь греет рядом. Унеси её — и тепло кончится. Он унёс. Сам, из рук в руки, наутро после финала, со словами, которыми до сих пор гордился. Тепло не кончилось. Выходит, оно никогда не шло от вещи. Оно шло по тому, что натянуто между ним и книгой, и стены этому не помеха, потому что натянуто не через стены. На другом слое. Он мог отдать её хоть за море. Носить её всё равно продолжал бы он.
Он поискал, что с этим можно сделать, потому что делать что-то было легче, чем слушать. Вариантов набралось немного. Попросить Синкая увезти книгу — куда? За перевал, за море: если половина Академии ничего не значит, то и море будет значить столько же. Сказать старику правду — какую? Что вещь, которую Сэт сам вернул ему в руки, дозывается до него через камень? Синкай выслушает, кивнёт и спросит одно: хочешь ли ты, чтобы она замолчала. Честного ответа на этот вопрос у Сэта не было, и это открытие он тоже положил к остальным, лицом вниз.
Сэт лёг и стал смотреть в потолок, потому что глаза требовалось куда-то деть.