Страница 19 из 104
Глава 6
'Не бойся сильного: его цена тебе известна заранее.
Бойся того, кто ни разу не платил. Он не знает, что счёт уже открыт,
а по открытым счетам мир взыскивает молча и с процентами'.
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.
В день круга детский угол проснулся раньше своих конструктов.
Оки сидел на площадке уже одетый, с лицом человека, который не спал и гордится этим, и держал на коленях тетрадь.
— Я всё посчитал, — сообщил он шёпотом, каким докладывают военные тайны. — Если продержишься до третьего размена, об этом пойдут разговоры. Дольше третьего против почти ён-дана из наших не стоял никто, я по спискам проверял, три года назад один с Силы достоял до третьего, и про него до сих пор рассказывают.
— Хорошие у вас тут разговоры, — сказал Сэт. — Длинные. Ешь давай, холодное хуже жуётся.
— А ты почему не ешь?
— Я ем. — Сэт отломил от лепёшки и стал жевать, чтобы это стало правдой. — Видишь.
— А тебе страшно? — Оки спросил это деловито, с карандашом наготове, как спрашивают для тетради.
— Страшно.
— Хорошо, — с облегчением сказал Оки и что-то записал. — Кая говорит, кто перед кругом не боится, тот уже проиграл, просто ещё идёт. Я записал тебя в правильный столбец.
Кая не подошла. Она клала утреннюю связку в дальнем жёлобе, спиной к нему, по кусочку, как теперь делала всё, и заговорила, только когда Сэт проходил мимо к выходу, — тихо, в камень, не оборачиваясь:
— Метод устаёт не телом. Картиной. Чем дольше ты не помещаешься в его счёт, тем дороже ему каждый такт: он не может отложить тебя нерешённым, это против его устройства мира. Растяни его, если сумеешь. Это всё, что я знаю про Путь Разума изнутри, и больше мне это не пригодится.
— Пригодится, — сказал Сэт.
— Иди уже, — сказала Кая жёлобу. — Тебя там ждут. Только не обольщайся словом «ждут».
У железной двери, снаружи, ждал Токей. Наверх его не пускали, и он стоял у серой стены оружейных со своим лекарским мешком с таким видом, будто стена поставлена ему под спину нарочно.
— Я с тобой не пойду, — сообщил он. — Меня не пустят к черте, а смотреть, как тебя бьют, без права трогать — это не для моих нервов, у меня их четыре, я считал. Я буду здесь. После боя — сразу сюда, что бы ни было. Целым, битым — сюда.
— А если понесут?
— Значит, понесут сюда. — Токей поправил ремень мешка. — Скажешь несущим адрес. Серая стена, лекарь с плохим характером. Не перепутают.
Круг ставили не в северном крыле — северное крыло зрелищ не проводило. Под него открыли старшую арену на втором ярусе каскада: круглую чашу тёмного камня с белой чертой по полу и галереей поверху, и к утру галерея была полна, потому что про вызов Сэндо слышал весь курс, а половина курса — ещё и поставила на исход.
Дорога от северного крыла вниз заняла четверть часа, и всю её Сэт потратил на одно упражнение: убрать из головы галерею, ложу, ставки и оставить противника. К чаше он подошёл почти чистым от мыслей. Дальше упражнение пришлось делать заново, потому что арена встретила его всем тем, что он убирал.
Сэт шёл через чашу под взглядами, которые никто не трудился прятать, и ловил обрывки. «Тот самый, из детского угла». «Чемпион на бумаге». «Два к девяти, и девять — это не на него». Клановые места на галерее были размечены цветами домов, и цвета сидели плотно, семьями, с прямыми спинами людей, пришедших не смотреть — присутствовать. Отдельно, у самой черты, стояли кураторы с учётными листами, и листов было больше, чем требовалось для одного круга. Поток аттестовали не по дням — по взглядам. Это Сэт понял ещё в первую луну: на ускоренном пути не бывает проходных боёв, каждый бой — чья-то запись, и записи эти читают люди, которым безродный чемпион в потоке неудобен самим фактом своего существования.
Ему не были рады здесь. Ему смотрели в спину с той терпеливой доброжелательностью, с какой смотрят на канатоходца: никто не столкнёт, зачем, — достаточно прийти и подождать. Упадёт сам. Все падают.
У черты стоял куратор потока Окабэ с листом жребия. Рядом — Сэки, сухой, на голову ниже рослых кураторов и заметный среди них, как гвоздь среди щепок. Он не подошёл и ничего не сказал, только нашёл Сэта глазами и коротко опустил веки: помню. Утром, на выходе из крыла, он взял с Сэта слово — одно, без разъяснений. — Без огня, что бы ни было.
По нынешним его руслам огонь прошёл бы, как паводок по детским канавкам, — оба это знали, но Сэки был не из тех, кто оставляет очевидное неоговорённым.
Перед оглашением Окабэ сверил его по листу — сухо, по форме, как сверяют груз.
— Миккон. Ни-дан, поток ускоренной подготовки, вызов принят добровольно. Подтверждаешь?
— Подтверждаю.
— Отказаться можешь до черты. После черты — только признанием поражения. — Окабэ поднял глаза от листа, и в них на короткий миг проступило что-то поверх формы, внимательное. — Поток аттестуется всегда, Миккон. Каждый твой бой кто-то читает. Сегодня читателей больше обычного. Это не угроза — это условия среды.
— Я в этой среде год.
— Тогда ты знаешь, что в ней тонут не от воды.
Окабэ сделал пометку: «К черте — по вызову».
Правила огласили коротко: пары по жребию, вызов дома Сэндо учтён и поставлен замыкающим, бой — до выхода за черту, до «стоп» куратора или до признания, смертельные ранения запрещены, узлы арены следят за защитой мастеров.
— Узлы арены следят, — вполголоса, со смешком повторил рядом кто-то из своих. — За смертельными. За остальным следят с галереи.
Первые пары Сэт смотрел с нижней скамьи — не как зритель, как читающий. Год назад он глядел бы на удары. Теперь, зрением, разогнанным луной у порога, он смотрел туда, откуда удары растут: на русла, на дыхание фьёра в чужих телах, на то, как у одних сила идёт из глубины ровно, а у других мечется по верху, красиво и пусто. Первая пара была с Силы против Скорости, и по галерее её читали как скучную: рослый против юркого, стена против воды. Сэт читал другое. У рослого фьёр шёл из глубины толсто и ровно, но на четвёртом-пятом обмене в правом бедре, в старом русле, вставал крохотный затор — и рослый, не зная того, берёг ногу на полтакта раньше, чем требовалось. Юркий этого не видел и бил в плечи, в корпус, ради красивого обмена. Победила стена. Сэт отметил про себя: юркому хватило бы одного удара, знай он куда, — и от этой мысли стало на вдох неуютно, потому что мысль была рабочая, холодная, из тех, что приходят всё легче.