Страница 103 из 104
Пили за обе, по очереди и с чувством. Оки занёс в тетрадь обе, приписав от себя: «мнения разделились, тетрадь солидарна с лекарем». Юки дождалась, пока гул успокоится до тишины, и выдала поверх этой тишины четыре слова:
— Хорошее было лето. Спасибо.
Стол, у которого каждое её слово было на учёте, стих на целый вдох и только потом загудел дальше.
Засиделись дотемна, дольше всех летних вечеров. Сэт уходил последним, по привычке присматривая за всеми, и, гася свет в общей комнате, оглянулся от двери: стол, лавки, таблица Судзу на стене, заметки Оки на полке, шесть кружек сушатся кверху дном. Год назад он вошёл сюда чужим и первым делом сосчитал выходы. Теперь он гасил здесь свет последним, повседневным движением, и в этом движении помещалось всё, что он выиграл за год и чего не внести ни в одну опись.
Рассвет последнего летнего дня принадлежал людям, и больше никому.
Так вышло по всем правилам сразу. Записи, которые ведутся за пределами расстояний, рассветами не интересуются. Книги в тёмных переплётах к воде не ходят. То, что умеет ждать дольше всех, именно этим и занято. У рассветов другое назначение. Они принадлежат тем, кто просыпается раньше других, и этим конкретным рассветом живые распорядились наилучшим из известных способов.
В нижний зал у воды пришли все шестеро, до рассвета, с завтраком, по расписанию, которое Судзу честно озаглавила «восстановительное занятие», хотя в корзине Токея лежали лепёшки, а Лук нёс под мышкой предмет, подозрительно похожий на мяч. Шли тихими коридорами, единым шагом, той общей походкой, что завелась у звена ещё весной, и редкие дежурные провожали их взглядом без вопросов: седьмой стол шёл к воде, у седьмого стола так заведено, купол привык.
Серый песок помнил их босые следы всё лето. Вода стояла тихая, домашняя, старые системы гудели свою вековую ноту, которая уже сделалась для Сэта звуком дома.
Завтракали на песке. Лепёшки Токей пёк сам, на лазаретной кухне, выторговав такое право у поварихи за какую-то лекарскую услугу, и разошлись они на первом же круге.
— Год скрывал, — сказал Лук с набитым ртом. — Оки, запиши, лекарь целый год скрывал от стола талант.
— Не скрывал. Просто повода не было. — Токей отряхнул руки. — Печь без повода — переводить муку.
— А сегодня повод есть?
— Сегодня да.
— Какой?
— Хороший.
— Токей, я тебя очень уважаю, но это не ответ, — сказал Лук.
— Ответ. Просто короткий.
— Оки, запиши: лекарь отказался пояснить повод.
— Уже, — отозвался Оки, не поднимая головы. — Записал в графу «мотивы, не подлежащие выяснению». У меня там третья запись за год, и все три твои, Токей.
Больше из лекаря не вытянули ни слова, и стол согласился, что повод действительно исчерпывающий.
Перед игрой Лук встал, откашлялся и потребовал примету, «ту самую, рабочую, а то не считается». Встали все шестеро, кругом, по колено в воде, и связка прошла по кругу одним тактом, от первой кисти до общего сброса. Потом Лук испортил торжественность, добавив от себя пятое движение, победный взмах, и примета утонула в хохоте, что, по общему мнению, только прибавило ей силы.
Играли до первого колокола, и игра оказалась из тех, какие случаются сами. Мяч нужно было держать в воздухе всем кругом, а счёт вёлся общий, на всех, и правило это Лук клялся, что взял с эстакады, где так разминаются грузчики. Через двадцать тактов выяснилось главное её достоинство: проигравших в ней не было, был только общий счёт, который хотелось продлить. Судзу, взявшаяся судить, довольно скоро бросила это дело и встала в круг. Считать вслух и бить по мячу оказалось можно и совместить, а её отсчёт держал круг не хуже, чем держал проводку. Правил у игры имелось два, оба сочинил Лук, оба сам же и нарушил на первых тактах и был публично судим по всей строгости выдуманного порядка. С занесением, с особым мнением Оки и с оправдательным приговором, потому что судья не смогла договорить обвинение от смеха.
— Судзу, ты считаешь или ты играешь? — крикнул Лук через круг.
— Одновременно.
— Так нечестно!
— Честно. Я предупредила в начале.
— Ты предупредила, что судишь!
— Я предупредила, что считаю. Судить я перестала на девятом такте, о чём объявила вслух, а ты в это время лежал в воде.
Токей плавал вдоль берега степенно, как ни в чём не бывало. И с берега было видно, как сходит с него лето, проведённое в лазарете. Юки сидела на мелководье, у самой границы воды и песка, и вода вокруг неё стояла ровнее, чем всюду.
— Тихо у кромки? — спросил Сэт, проходя мимо с мячом.
— Сегодня просто тихо. — Юки провела ладонью по воде. — По-хорошему тихо. Бывает, оказывается, и так. Я записала.
Оки не купался, Оки описывал всё вокруг. К середине утра его заметки пополнились схемой игры, реестром нарушений, особым мнением и зарисовкой мяча, а сам он объявил происходящее первым заседанием стола в речной акватории и остался формулировкой чрезвычайно доволен.
— Сэт! — окликнула с воды Лисса. — Ты стоишь.
— Я смотрю.
— Ты весь год смотрел. Иди в воду.
Лисса выплыла на глубину, легла на спину и лежала долго, глядя вверх, туда, где сквозь переплёты купола уже занимался рассвет. Потом одним движением встала в воде и нашла глазами Сэта.
— Иди сюда. Тут хорошо стоять. Дна нет, а стоять можно.
Сэт пришёл. Дна действительно не было, и стоять действительно было можно, за счёт воды, дыхания, и держась друг за друга. Они стояли на глубине, двое без дома, выбравшие, кого держаться, и купол над ними готовился к осени, а где-то в этом куполе лежало предписание с самой лучшей строчкой года. И звено завтракало на берегу, утверждённое без изменений.
— Смотри, как вышло, — сказала Лисса, глядя вверх. — Два года назад у нас на двоих было два дома: твой приют да моя долина, и оба не наши. Теперь на двоих ни одного.
— И что ты про это скажешь?
— Стоя там, где нет дна? — Она усмехнулась. — Что твёрже я не стояла никогда.
— Это как понимать?
— Буквально. — Она перевела на него взгляд, и в глазах у неё было утро. — Дом — это не куда возвращаются, сирота. Это кто тормозит тебя в конце прямой.
— Проверяла?
— Всё лето, каждое утро. Выборка достаточная — так у вас с Судзу говорят?
— Так говорят.
— Ну вот. У меня по этому вопросу выборка достаточная. — Она помолчала. — А ты о чём сейчас думаешь?
Сэт прислушался к себе и ответил чистую правду:
— Ни о чём. Первый раз за год ни о чём. Просто стою и наслаждаюсь.
— Долго же ты учился.