Санитар

— Ну может и не в клочья, но рвануло знатно, — Свистунов повертел головой, — приехали почти. Рохля личность известная, гонялись за ним, гонялись, а брать-то не за что, сам лично ни в одном деле не замешан, хитрый, сволочь, приказы, паразит, раздаёт, свои ручки марать не желает. Так всё равно, приходят, а дома его нет, значит, скрывается, только мать-старушка сидит, так и шастают периодически. А одному агенту, Мухину из 27-го стола, повезло, заявился наудачу, глядь — Рохлин дома, сидит, чай пьёт, Мухин его в одиночку арестовать не может, сам-то он дохлый, а Рохлин здоровый, почти как ты, хоть и старик шестидесяти лет, кулаки пудовые. Сел, значит, Мухин с ним за стол, чаи гонять, под это дело они самогона выпили, наш агент на него давить начал, мол, чего такими делами занимаешься, старуха-мать сидит, а ты её позоришь, жизнь ведёшь неправильную. Рохлин расчувствовался, паразит, бухнулся на колени перед Мухиным, и поклялся больше никогда ничем таким не заниматься.

— Клятву-то сдержал?

— На следующий день торговца обнесли на триста рублёв, вор на Рохлю показал, только толку, ни вещей краденых в доме, ни оружия. Мухин, тот с горя уволился, сейчас на ипподроме квитанции выписывает, нет, говорит, у него больше веры в людей. Вон тута живёт, — Свистунов ткнул пальцем в пятистенок, стоящий посреди заснеженного участка, — жмись к забору, коли сможешь, и пойдём, потолкуем.

Стоило Сергею и Грише зайти за калитку, из будки выбежал огромный лохматый пёс, оскалил зубы и зарычал. Размером он был с небольшого телёнка, массивная ржавая цепь едва удерживала пса, будка сотрясалась от рывков. Протоптанная тропинка делала круг, так, что щёлкающие зубы чуть было не доставали гостей, Свистунов прибавил ходу, чтобы пройти опасный участок, Сергей не торопился. Собаки отлично чувствовали, кто их боится, а кто — нет.

На стук выглянула старушка.

— Нам бы, мамаша, повидать гражданина Рохлина, — сказал Гриша.

— Нету его, милки, идите подобру-поздорову, — женщина было хлопнула дверью, но Травин подставил ботинок.

— Ты чего хулиганничаешь, ирод?

— Рохля где? — Сергей стукнул кулаком по дощатой стене, — или мамку свою посылать вперёд горазд, а сам трясётся в подполе?

— Для кого Рохля, а для вас Степан Герасимович, — раздался бас, потом тяжёлые шаги, дверь распахнулась, и в дверном проёме появился здоровый седой мужик, — идите, мама, пожрать сготовьте, я разберусь.

Старушка перекрестилась, и исчезла.

— Легавые? — Рохлин сплюнул на крыльцо, от стоял, перегородив проход, и упершись рукой в косяк.

— Я легавый, он — нет, — ответил Свистунов.

— А ты что за фрукт такой? — насмешливо спросил бандит.

Он был ниже Сергея на пять или шесть сантиметров, и примерно на столько же шире в плечах.

— Луку Ростовского знаешь?

— Ну.

— Так это он его пришил. Федька Африка тебе небось докладывал, как он Луку на чердаке на перо посадил.

— Брешешь, — неуверенно сказал Рохля, — чтобы легавый так вот просто про убийство сказал, а фраер не в богадельне.

Травин отступил в сторону, чтобы Грише не мешать, разговор выходил занятный.

— А хочешь узнать, почему? — Свистунов занял его место.

— Ну.

— Может и тебя порешить, и ему ничего не будет. Гражданин инвалидом войны является, контуженный на всю голову, с обострённым чувством справедливости, а что со всякой мразью расправляется в порядке защиты, следствие согласно и одобряет. Ну а если что не так, я подскажу, что ты на него первый напал, и всё, чьё слово весомее, блатного или агента МУРа?

— Ты смотри, — Рохля усмехнулся, — ловок. Ну проходи, инвалид, поглядим, зачем пожаловал.