Страница 4 из 7
Ох уж это «двадцатое»!
Иваном зовут Фединого отца. Он из крестьян, уже взрослым выучился грамоте и служит теперь помощником писаря в городской управе. От их деревни, что под городом Казанью, до управы – вёрст шесть. Уходит папаша туда рано утром, а возвращается к полуночи.
Как ни мал Федя, а уже знает, что на деньгах, которые зарабатывает отец, построена вся их жизнь. На эти деньги мать покупает огурцы, картофель, готовит из ржаных толчёных сухарей вкусную «муру» – холодную похлёбку на квасу, с луком, солёными огурцами и конопляным маслом. А ещё раз в месяц торжественно делает пельмени. Пельмени Федя жадно любит, но есть их можно только после «двадцатого». «Двадцатое» – день, когда отцу выдают жалованье.
Федя всегда ждал этот день с радостным нетерпением, но однажды всё изменилось. Двое суток отца не было дома, а на третьи он явился пьяным. Мать встретила его слезами и упрёками: пропито месячное жалованье, как теперь быть, чем кормиться?
Жутко и обидно было Феде слышать, как отец, ругая мать зазорными словами, кричал:
– Только и знаю, что работаю. Надо же и мне когда-нибудь погулять!
С той поры отец начал выпивать всё чаще, а потом – и каждое двадцатое число. Мать плакала, отец обращался с нею всё грубей, и наконец Федя увидел, как отец бьёт её. Федя закричал, бросился матери на помощь, но, разумеется, это не помогло; только самому Феде больно попало по голове и шее.
Федя мать любил и жалел. Она была единственным человеком, которому мальчик во всём верил и мог рассказать всё, чем в ту пору жила его душа. Дома у них, трудами матери, всегда было чисто убрано, перед образом горела неугасимая лампада, и Федя часто видел, как жалобно, покорно смотрят серые глаза матери на икону, едва освещённую мерцающим огоньком.
Отец трезвым был молчалив, если и говорил, то тихо, почти шёпотом. С Федей был ласков, разве только в минуты раздражения почему-то называл сына «Скважина». Но стоило отцу выпить, как он становился другим человеком, и смотреть на него было противно. Феде было стыдно за него перед товарищами, соседскими мальчишками, хотя у большинства из них отцы тоже были горчайшими пьяницами.
И зачем только взрослые пьют водку? Наверное, чтобы скандалить. Все пьяные у них в слободе скандалили. Обыкновенно это случалось после двадцатого числа, теперь ненавистного Феде. Люди бессмысленно орали, дрались, валялись в грязи – жизнь становилась отвратительной, страшной.
Потом на время возвращалась жизнь обычная. Отец снова аккуратно ходил в присутствие, мать пряла пряжу, шила, чинила и стирала бельё и за работой всегда пела песни, пела как-то особенно грустно, задумчиво и вместе с тем деловито. Тогда и Феде вновь жилось хорошо.
У него было много друзей-мальчишек. Это были славные ребята. Вместе они бегали по гумнам и по оврагам, шастали по огородам – таскали огурцы и репу, ссыпав из стручка на ладонь сладкие горошины, с удовольствием жевали их. Словом, жизнь была вольной, полной открытий и ежедневных мальчишеских радостей.
Федька ловко ходил колесом, лазал по крышам и деревьям, делал самострелы, запускал «ладейки» – так называли у них в деревне бумажных воздушных змеев.
Особенным, ни с чем пока не сравнимым счастьем наполняли Федю хороводы. Девушки приходили в алых лентах, в ярких сарафанах, нарумяненные и набелённые. Парни тоже одевались как-то особенно; все становились в круг и, ведя хоровод, пели чудесные песни. Поступь, наряды, праздничные лица людей – всё это рисовало Феде какую-то иную жизнь, красивую и важную, без драк, ссор и пьянства.