Страница 10 из 12
Глава 4 Обитатели Последнего пристанища
В солнечный понедельник тридцатого июня из двухэтажного барака на окраине города вышли два пенсионера.
Вообще, это улица Гагарина, но неофициально квартал прозвали Последним пристанищем, поскольку за бараками протекает Мертвая речка, а на другом берегу виднеются кресты и гранитные памятники городского кладбища. Обитатели Последнего пристанища, в общем-то, не ропщут против тихих соседей, не страдают суеверными страхами и давно отпустили из душ иллюзорную надежду на бессмертие. Неудивительно, ведь все жильцы этих бараков – пожилые люди.
Если немного отойти от барака, из которого вышли два пенсионера, то станет заметно, что правый угол ветхого здания накренился и окна первого этажа визуально ниже окон с левого торца. И нельзя не заметить, как выкрашен барак – стены его покрыты неестественно яркой оранжевой краской, а наличники окон – синей и салатовой. Глядя на эти «детсадовские» цвета, становится понятно, что жильцы любят свой дом и делают все возможное для уюта. Но все равно барак выглядит как древний старик, нелепо наряженный в веселый костюм клоуна.
Далеко вперед тянутся такие же бараки. Возле них, прислонившись к стенам, дремлют старики, вышедшие на улицу погреть свои кости. За последним бараком начинается пустырь, сплошь усеянный хлипкими деревянными сараями. А за пустырем – город. Словом, создается впечатление, что обитатели этих домов, люди преклонных лет, и сами дома доживают свой век вдали от посторонних глаз.
Пенсионеры Федор Милентьевич и Аграфена Антиповна двинулись вверх по улице, минули Последнее пристанище и бодро потрусили по вытоптанной тропинке вдоль пустыря. Рыжая трава густо стелилась по земле, изредка сквозь нее проглядывали редкие зеленые травинки. Недалеко от тропы смотрели черными глазницами окон сгнившие и покосившиеся сараи. Оттуда доносились громкие голоса, смех и плач. Федор Милентьевич и Аграфена Антиповна, даже не видя обладателей этих голосов, знали, что не стоит привлекать их внимание, и старались идти как можно быстрее.
Миновав пустырь, запыхавшиеся старики наконец вышли на асфальтированную дорогу, по которой изредка проносятся автомобили.
Утро понедельника у губернатора Александра Михайловича выдалось противоречивым. Ему позвонил из Москвы подрядчик и обрадовал, сказав, что замок почти достроен. Приплясов возликовал. Но, как потом оказалось, ликование его было преждевременным.
Давно он мечтал о собственном замке в Подмосковье и о саде, в котором он будет гулять, когда выйдет на пенсию. Первый купленный гектар рассчитывался как раз на замок и сад. Однако подрядчик, который на утверждении проекта божился, что территории хватит не только на все это, но еще и на гараж и на домик для прислуги, теперь, заикаясь, сообщил, что надо бы для сада докупить еще гектар земли. А лучше два.
Губернатор помрачнел. Гектар земли в Подмосковье стоит как сто квартир в Большом Брюхе. Где взять такие деньги?.. Хотя если подумать… Можно, например, увеличить налог на пользование благами города. Скажем, на двадцать процентов. А что? Александр Михайлович асфальт новый положил в центре? Положил. Громоотводы поставил на зданиях школы? Поставил. Так что он заботится о населении, придраться не к чему!
Повеселевший Александр Михайлович схватил ручку и листок бумаги и стал набрасывать приказ о повышении налога, но тут в дверь поскреблись, и в кабинет заглянула секретарша Татьяна.
– Александр Михайлович, к вам пришли из общества пенсионеров.
Приплясов в сердцах швырнул ручку на стол.
– Не было печали! А этим-то что нужно?
Татьяна развела руками.
– Сказали, что по личному вопросу.
Приплясов хмыкнул и, сердито пошевелив усами, проворчал:
– Ха, они все так говорят… Ну, пусть заходят.
Едва Татьяна закрыла дверь, Александр Михайлович тяжело поднялся с кресла и попытался застегнуть пиджак. Но его любопытный полный живот, обтянутый белоснежной рубашкой, воспротивился этому, так что Приплясов остался стоять в расстегнутом пиджаке, дав возможность огромному животу смотреть коричневым пупком в растянутую дыру между застегнутыми пуговицами.
В кабинет вошли высокий старик в очках и пожилая дородная дама, оба в старомодных спортивных костюмах. Пожилая дама держала под мышкой палки для скандинавской ходьбы. Вежливо раскланявшись перед пришедшими пенсионерами, Приплясов дежурно улыбнулся и радушно протянул руки.
– Здравствуйте, здравствуйте, дорогие мои!
Подкатившись к старику и горячо пожав его костлявую ладонь, губернатор поклонился пожилой даме. Старики поочередно представились.
– Ну проходите, присаживайтесь. Таня! – Махнув маячащей за спинами пенсионеров секретарше, он приказал: – Чаю гостям!
– Что вы, какой чай? Жара на улице… – запротестовала пожилая дама.
Приплясов рассмеялся.
– Слышали, как бедуины от жары спасаются? Чаем!
Федор Милентьевич огладил рукой спинку стула из красного дерева, отодвинул его, сел и добродушно сказал:
– За таким столом да на таком удобном стуле и чаю испить в удовольствие. Мы, большебрюховцы, – как бедуины, чай у нас пить полагается хоть в жару, хоть в стужу.
Аграфена Антиповна фыркнула.
– Федор Милентьевич, вы ошибаетесь. Важно, не за каким столом, а важно – с кем. – С этими словами она с хитрой улыбкой взглянула на Приплясова и мягко добавила: – Напридумывали себе традиций, теперь весь город – чайное брюхо. Вон даже на пустыре так чая напились, что плачут.
Приплясов притворно захихикал, глядя на улыбающееся лицо женщины, на ее лучистые морщинки у глаз. Змея старая. Поддевает его, Приплясова. Видите ли, чай с ним пить для нее не честь. На бомжей на пустыре намекает. Ну, погоди!
Когда пенсионеры наконец расселись, а Татьяна принесла фарфоровый чайник и кружки на подносе, Приплясов, заняв свое любимое губернаторское кресло, сцепил руки и начал:
– Ну, уважаемые Федор Антипыч и Аграфена Милентьевна, чем обязан вашему визиту?
Старик кашлянул и поправил губернатора:
– Федор Милентьевич и Аграфена Антиповна.
– Ой, прошу прощения.
Аграфена Антиповна снисходительно улыбнулась и нарочито мягко проговорила:
– Да не стоит. Имена жителей Последнего пристанища легко из головы вылетают.
Приплясов почувствовал легкое покалывание в руках из-за желания схватить вредную старуху за горло.
Федор Милентьевич крякнул, снял очки и протер их серым носовым платочком. Только после этого ритуала он заговорил: