Страница 18 из 27
Я лихорадочно роюсь в его ящике. Двенадцать? Это который? Вытаскиваю первый попавшийся.
— Пятнадцать.
Вытаскиваю другой.
— Десять.
Клим на секунду замирает, закрывает глаза и медленно выдыхает через нос — человек, медитирующий, чтобы не сорваться.
— Света, двенадцать. Он между ними.
Мои скулы пылают, когда подаю ему нужный ключ, и наши пальцы на секунду соприкасаются, заставляя меня отдёрнуть руку молниеносно. Чтобы дотянуться до какой-то дальней гайки, он придвигается ближе, и я оказываюсь зажатой между стеной и его спиной в каком-то человеко-бойлерном сэндвиче. Его широкие плечи почти касаются моего подбородка, а я чувствую тепло его тела, машинное масло на коже и тот самый неуловимый аромат мужчины, который уже впитался в мою память.
— Готово, — наконец выпрямляется. — Открой воду.
Пулей вылетаю из коморки и поворачиваю вентиль. Слышится шипение, потом журчание. Клим щелкает тумблером, и на бойлере загорается красная лампочка.
— Греет. Через полчаса будет горячая.
Он собирает инструменты, и работа окончена. Сейчас он уйдёт, а что потом?
Провожаю его до калитки, где он ставит ящик на землю, и мы стоим друг напротив друга под тяжестью очередной неловкой паузы.
— Спасибо. И за… всё, — говорю искренне.
Клим кивает и смотрит на меня долго, изучающе, а потом делает шаг ко мне, сокращая дистанцию. Его рука медленно поднимается, словно он хочет убрать с моей щеки несуществующую пылинку.
— Света… — тихо, интимно.
Внутри меня что-то замирает в ожидании удара, потому что сейчас, прямо сейчас он скажет...
— ИШЬ, ВОРКУЮТ ГОЛУБКИ! НЕ ИНАЧЕ, ГРОЗА НА ПОЛЬЗУ ПОШЛА! — голова бабы Зины, увенчанная цветастым платком, материализуется над забором. Её острый взгляд сверлит нас насквозь.
Рука Клима замирает в воздухе и неловко опускается. Он делает шаг назад. Я же краснею так, что, кажется, сейчас закиплю и испарюсь.
— Здрасьте, Зинаида Павловна, — бормочет Клим, хватая ящик с инструментами. — Я это… Светлане бойлер чинил. Всё, пойду я. Дела.
И он уходит быстрым шагом, не оборачиваясь.
Баба Зина провожает его взглядом, потом переводит его на меня. В её глазах — смесь ехидства, любопытства и чего-то похожего на одобрение.
— Ну-ну. Бойлер, значит. И как, починил? Душу твою девичью растревоженную?
Закрываю лицо руками, не зная, смеяться мне или плакать. Кажется, моя репутация в Нижних Закоулках только что получила статус «всё сложно».